Глеб сжал ладонями гудящую голову. Кожа под пальцами была горячей и сальной.
— К чёрту теорию, Марина. Яд. Где здесь яд?
Её взгляд, тяжёлый и немигающий, поднялся на него. В зрачках, отражавших свет лампы, не было ни укора, ни тени раздражения. Только холодная, абсолютная ясность.
— Это не совсем «яд», детектив. Это был мой предохранитель.
Она отодвинула снимок эликсира и положила рядом лист, исписанный её бисерным почерком — формула, которую она час назад вытащила из своей идеальной памяти. Две почти одинаковые, уродливые цепочки символов легли бок о бок.
— Видишь разницу?
Глеб всмотрелся, чувствуя, как от напряжения ломит в висках.
— Вот. — Она указала на один из элементов. — В эликсире катализатор — родий-103. Стабильный изотоп. Он… консервирует. А здесь… — палец переместился на её собственную формулу, — …осмий-187. Схожая атомная масса. Почти идентичные условия для синтеза. Но результат… принципиально иной.
Она замолчала. Её безупречный речевой механизм впервые дал сбой.
— Осмий не стабилизирует. Он запускает каскадную реакцию. Неконтролируемый апоптоз на клеточном уровне. Он не останавливает распад. Он его… провоцирует. Превращает каждую клетку тела в источник яда для соседней. Необратимо. По сути, это абсолютный цитотоксин.
— Мой предохранитель, — повторил Глеб, и слово повисло в комнате, как топор.
В этот момент что-то в ней надломилось. Невидимая трещина прошла по её фарфоровой маске. Голос потерял свою стальную сердцевину, стал глуше, почти уязвимым.
— Я создала его… как замок. Последняя линия обороны. Если кто-то попытается синтезировать эликсир без ключа — без похищенной детали, — он не сможет выделить чистый родий. Он получит смесь. А любая примесь осмия…
Она не закончила. Взгляд прилип к её собственной формуле. Она смотрела на неё не с гордостью изобретателя, а с тихим, смертельным отвращением. С ужасом инженера, который видит, как построенный им элегантный мост используют в качестве виселицы. Впервые Глеб увидел за гроссмейстером человека. Человека, чьё самое умное творение превратили в самое уродливое оружие.
Тишина. Гудение старого холодильника. И вдруг — другой звук.
Ноготь Марины. Бессознательно, нервно он отстукивал по фотографии с формулой Корта. Рваный, сбивающийся ритм её внутреннего сбоя. Пульс, отчаянно диссонирующий с равнодушным, механическим ходом дешёвых настенных часов.
Цитотоксин.
Слово, произнесённое её ровным голосом, ударило Глеба, как под дых. Оно было чужеродным в этом мире алхимии и пергаментов, но до боли знакомым из другого. Из мира протоколов, казённых бланков и холодных столов с кафельной окантовкой.
Он вскочил. Стул с визгом отъехал назад.
— Чёрт…
Он бросился к горе бумаг, сваленных на продавленный диван. Руки, обычно уверенные, двигались судорожно, разбрасывая папки, листы, фотографии. Где-то здесь. Должно быть.
— Что ты ищешь? — в голосе Марины, до этого ровном, прорезалась новая нота. Тревога.
— Отчёт, — пробормотал он, не оборачиваясь. — Вскрытие.
Наконец. Он выдернул из-под стопки пожелтевших газет несколько скреплённых листов. Ксерокопия, воняющая дешёвым тонером. Он почти бросил её на стол, под свет лампы. Руки мелко дрожали. Это была его территория. Здесь он понимал всё.
Глаза пробежали по шапке документа, пропустили описание трупа, вцепились в раздел «Результаты токсикологического исследования».
Сухой, безличный текст. Перечень веществ. И одно, выделенное жирным. Глеб медленно, с трудом разбирая буквы, словно читал на чужом языке, прочитал вслух:
— «…присутствие комплексного соединения на основе осмия… тетраоксид… в концентрации, несовместимой с жизнью».
Он поднял на неё глаза.
Она не ответила. Просто смотрела на него. И медленно, почти незаметно, кивнула.
Один раз.
Этот молчаливый кивок был страшнее крика.
Воздух в комнате загустел, стал тяжёлым, как ртуть. Бумажный хаос на столе перестал быть хаосом. Теперь это были части одного чудовищного механизма, и Глеб наконец увидел, как они с чудовищным скрежетом соединяются.
— Блядь, — выдохнул он. Это была не ругань. Это была констатация. — Один в один.
Он рухнул на стул, глядя в пустоту. Его мозг, работавший последние дни на износ, вдруг заработал с ледяной, кристаллической ясностью.
— Убийца не принёс яд. Не покупал, не готовил заранее. Он… он
Взгляд метнулся к Марине. Её лицо было вырезано из слоновой кости.
— Использовал те же реактивы, что и Корт. Он просто… он просто взял другой флакон. Осмий вместо родия.
Возникшая в голове картина была настолько чудовищной в своей извращённой простоте, что перехватило дыхание. Это было не просто убийство. Это был перформанс. Презрительный щелчок по носу. Убийца не просто лишил Корта жизни. Он уничтожил дело всей его жизни его же инструментами, в его же святая святых. Превратил мечту о вечности в орудие мгновенной, мучительной смерти.
И оставил тело у подножия часов. Тех самых, что должны были даровать бессмертие.
Как финальный, язвительный росчерк под некрологом.