— Классика, — Орлов подошёл к разбитой витрине, осколки которой хрустнули у него под ботинком. — Вот отсюда она спёрла карманный хронометр Бреге, восемнадцатый век. Штука уникальная, стоит как крыло от Боинга. Видимо, старик её застукал. Слово за слово, статуэтка под руку подвернулась… В общем, дело в шляпе. Через пару дней расколется и сольёт, куда скинула часы.
Глеб почти не слушал. Он медленно двинулся по кабинету. Идеальный, почти нежилой порядок. Книги на полках — как солдаты на параде. Он подошёл к массивному столу из эбенового дерева. Орлов, закончив свою тираду, закурил, и сизый дым лениво пополз к тёмному куполу.
Стол был почти пуст. Несколько аккуратных стопок бумаг, пресс-папье, чернильный прибор. Глеб смотрел на него, и чувство неправильности, родившееся ещё в его квартире, нарастало, становилось почти физическим. Что-то выбивалось из этой симфонии перфекционизма.
И тут он увидел.
На кожаном бюваре, в специальном, выделанном в коже желобке, должна была лежать тяжёлая серебряная ручка. Но она лежала не там. Она лежала рядом. Идеально ровно. Идеально параллельно краю стола. Сдвинутая со своего законного места всего на пару сантиметров.
Микроскопическое, почти невидимое нарушение симметрии. Деталь, которую проигнорирует кто угодно, кроме одержимого педанта или одержимого параноика. Это не было следом борьбы. Это не было небрежностью. Это было похоже на… знак. На крошечную, намеренную ошибку в безупречной строке кода.
Орлов затушил сигарету о край пепельницы, оставив грязный след.
— Ну что, Данилов? Убедился? Глухарь. Можешь возвращаться в свою берлогу, копаться в старых изменах.
Спина Глеба медленно выпрямилась, но он не отрывал взгляда от ручки.
— Нет, — тихо сказал он. — Всё только начинается.
Комната для допросов пахла хлоркой, дешёвым кофе и застарелым отчаянием. Гудящая над столом лампа дневного света выбеливала лица, стирая полутона и делая всех похожими на покойников. Глеб ждал, барабаня пальцами по холодной металлической поверхности. Он рисовал в уме образ: сломленная, заплаканная, напуганная до смерти женщина.
Дверь открылась, и конвоир ввёл Марину Солнцеву.
Глеб на секунду замер. Ничего из того, что он себе представлял. Невысокая, с короткой стрижкой тёмных волос. Серая тюремная роба висела на ней мешком, но держалась она так, словно это был костюм от кутюр. Идеальная осанка. Спокойное, почти непроницаемое лицо. И взгляд. Прямой, ясный, немигающий. Наручники на её тонких запястьях казались не символом позора, а неуместным, варварским аксессуаром, надетым на точный измерительный прибор.
Она села напротив, положив скованные руки на стол. Ни тени страха. Только холодное, аналитическое любопытство во взгляде.
Глеб откашлялся, внезапно сбитый с толку.
— Марина Солнцева, — начал он, открывая пустую папку для вида. — Я Глеб Данилов. Частный детектив. Меня нанял ваш адвокат.
Она лишь едва заметно кивнула.
— Полиция считает, что вы убили Адриана Корта. Из-за денег. Чтобы украсть часы.
Тень усмешки, лёгкой и почти презрительной, тронула её губы.
— Полиция мыслит категориями, которые к этому… — она на мгновение замолчала, подбирая слово, — к этому механизму неприменимы. Деньги — слишком грубая переменная для столь сложного уравнения.
— Но вы были там. Ночью. С вашими инструментами.
— Я проводила калибровку, — её голос был ровным, безэмоциональным, как у бортового компьютера. — Анкерный спуск давал погрешность в ноль целых две десятых секунды в сутки. Для механизма такого класса это…
— Да плевать на спуск! — не выдержал Глеб. Его взбесила эта ледяная точность. — Корт мёртв! Человек мёртв, вы понимаете?!
Марина замолчала. Не вздрогнула. Не обиделась. Она просто сделала паузу, и её взгляд стал колючим.
— Нет, детектив. Не плевать, — сказала она наконец, отчеканивая каждое слово. — Это единственное, что имеет значение. Точность. Гармония. Корт её нарушал. Он использовал гениальное творение для вульгарной, эгоистичной цели. Он вносил хаос в идеальную систему.
Глеб откинулся на спинку скрипучего стула. И всё понял. Все его инстинкты, отточенные годами недоверия, кричали, что он наткнулся на нечто настоящее.
— И что же это за вульгарная цель? — спросил он уже спокойнее.
Марина долго молчала. Её пальцы на столе, скованные металлом, совершили едва заметное, точное движение, словно поворачивая невидимую заводную головку.
— Вы не поймёте, — сказала она наконец. — Никто из вас. Чтобы понять замысел создателя, нужно мыслить, как он. А вы все… вы видите только корпус и стрелки.
Глеб смотрел на неё, и его паранойя перерастала в уверенность. Эта женщина — не убийца. Она — жрица. Жрица культа точности. И она готова на всё, чтобы защитить свою святыню. Она защищала не себя. Она защищала секрет астрономических часов.
Он поднялся.
— Я вас понял. На сегодня всё.
Она даже не посмотрела на него, когда конвоир уводил её прочь. Её взгляд был устремлён куда-то сквозь стену, в мир шестерёнок, балансиров и идеальных траекторий.