Справедливость, которую он должен был сейчас совершить, казалась ему такой же сложной, двусмысленной и уродливой, как и само преступление.
Вдалеке, в холле, послышались шаги. Тихие, размеренные, неторопливые. Никаких сирен. Никакой суеты. Глеб не обернулся. Он вызвал их, как только понял, куда нужно идти.
В зал вошли двое. Глеб отметил только блеск начищенных берцев и пустые, ничего не выражающие глаза под козырьками фуражек. Они остановились, оценивая сцену. Глеб кивнул им. Едва заметно.
Елена не сопротивлялась. Она даже не посмотрела на них. Она в последний раз посмотрела на Глеба, и в её глазах на долю секунды мелькнула благодарность. Благодарность за то, что он понял. За то, что не упростил её историю до банальной мести.
— Елена Андреевна, — один из полицейских шагнул вперёд, — пройдёмте с нами.
Она молча кивнула и позволила увести себя. Её шаги и шаги её конвоиров затихали в гулких коридорах, пока не растворились в низкой, утробной вибрации музея, как камень, брошенный в стоячую воду.
Глеб остался один.
Один в огромном, гулком зале, посреди мёртвых, но тикающих механизмов.
Он разжал ладонь.
Ключ.
Ключ к правде. Холодный металл давил на кожу, и эта тяжесть была новой, незнакомой. Не той, к которой он привык. Эта тяжесть не приносила ответов. Она задавала новые вопросы. И на них ему придётся отвечать в одиночку.
ГЛАВА 12: Эхо Тишины
Лампа на потолке гудела. Монотонно, на одной низкой ноте, словно задавая ритм этому чистилищу из прессованной бумаги и остывшего кофе. Кабинет следователя Морозова был местом, где у трагедий отнимали имена и присваивали номера. Воздух, пропитанный запахом дешёвых сигарет и пыли, казалось, можно было резать ножом. Стул для посетителей, на котором сидел Глеб, был шатким — это чувствовалось каждой костью. Он знал этот стул. Он сам когда-то сидел за таким столом. Круг замкнулся, и от этого на языке остался привкус ржавчины.
Напротив, за баррикадой из папок, сидел сам Морозов. Его лицо напоминало помятую карту старых, забытых дорог. Он лениво пролистал последнюю страницу толстого тома с выведенной на обложке жирной надписью: «УБИЙСТВО. КОРТ А.В.».
— Ну вот, Данилов. — Морозов зевнул, не прикрывая рта, обнажив армаду серых пломб. — Последняя подпись. Свидетельские. Что ты там… видел-слышал. Формальность.
Через стол к нему поехали бланк и ручка. Пластик был липким от чужих пальцев. Глеб взял её. Пустые графы смотрели на него, как глазницы черепа. Что он видел? Женщину, решившую, что убийство — меньшее зло, чем соучастие в чужом, пусть и гениальном, безумии. Что он слышал? Признание, звучавшее не как раскаяние, а как последняя, самая ядовитая строка в разгромной научной статье.
Слова Елены бились в висках, глухие, как удары маятника в вакууме.
Справедливость, изложенная на бумаге, выглядела удручающе плоско. Мотив: личная неприязнь. Орудие: яд. Признательные показания: имеются. Дело отправляется в архив, как и сотни других до него. Глеб начал писать, и ручка заскрипела, царапая тишину. Он не чувствовал ничего. Ни триумфа. Ни облегчения. Даже усталости не было. Только звенящая, выжженная пустота на месте того нервного комка, что дёргался в груди все эти дни. Он спас невиновную. Марина Солнцева была свободна, все обвинения официально сняты. Он сделал работу.
Искупил ли он свой старый грех?
Мысль пришла без предупреждения, острая, как укол иглы под ноготь. Нет. Ответа не было. Было только ледяное, кристально ясное осознание. Тогда, в прошлом, он посадил невиновного, потому что ухватился за самую простую, самую очевидную версию. Сейчас он спас невиновную, потому что его паранойя, его болезнь, заставила его копать глубже и глубже, пока он не провалился в бездну чужой, извращённой любви, в интеллектуальное высокомерие, которое было страшнее любой ненависти.
Он не исцелился. Он довёл свою болезнь до совершенства.
Закончив, он поставил подпись. Кривую, дёрганую, как кардиограмма умирающего. Он долго смотрел на неё. Не росчерк победителя. Клеймо. Чёрное на белом подтверждение того, что он больше никогда, до конца своих проклятых дней, не сможет поверить в простую правду.
— Всё, — сказал Морозов, забирая лист. Он не читал. Просто бросил его поверх остальных бумаг и захлопнул папку. Звук был глухим, окончательным, как ком земли, упавший на крышку гроба. — Можешь идти. Герой. Спас бабу от нашего брата-следака.
Глеб медленно встал. Ноги затекли, превратились в чужие, непослушные протезы.
— Она не была виновна, — сказал он тихо, сам не зная зачем. Слова повисли в спёртом воздухе.
— Да какая, к чёрту, теперь разница? — Морозов потёр сухие, покрасневшие веки. — У нас есть кто виновен. Идеально. Никто премии не лишится. Кофе хочешь? Хотя… нет, не советую. Такую дрянь даже в морге не наливают.
Глеб молча покачал головой. Он смотрел на папку. Толстую, увесистую, как надгробный камень. Морозов поймал его взгляд.
— Чего уставился? Ещё один «висяк» закрыт. Радоваться надо.