Вторая чеченская война, в отличие от первой, получила единодушную поддержку российского «политического класса». Егор Гайдар, считавшийся в 1994 г. «голубем», вдруг сделался решительным «ястребом», заодно совершенно в почвенническом духе осудив Запад, который, дескать, не может понять Россию. Рой Медведев выступил в поддержку войны на страницах правой прессы. Те, кто не поддержали войну, не решились открыто выступить против. Так спикер Государственной Думы Геннадий Селезнев, напомнив, что он «категорический противник» войны в Чечне, тут же добавил: «Я поддерживаю действия Правительства, когда речь идет о разгроме бандформирований, на какой бы территории они ни находились»33). Показателем того, что случилось в обществе, является позиция Комитета солдатских матерей. В 1994-96 гг. это была одна из главных сил антивоенного движения. На сей раз представители комитета заявили, что они, в принципе, конечно, против войны, но коль скоро предотвратить ее не удалось, комитет будет бороться за то, чтобы солдатам, воюющим в горах, хорошо платили — не менее тысячи баксов в месяц.
Премьер Владимир Путин, переходя на блатной жаргон, обещал «замочить в сортире» чеченских «террористов». Среди политической элиты и либеральной интеллигенции это вызвало бурю восторга. «Теракты в Москве и Волгодонске, военная операция в Дагестане, а затем в Чечне качественно изменили общественные настроения в России, причем во всех ее регионах, — писала газета “Трибуна”. — Произошла милитаризация массового сознания. Это самое существенное, что отличает сегодняшний день от предыдущих. Сегодня все — и политики, и те, кто далек от их таинств, вынуждены произносить и комментировать то, что за день до них сказал или сделал Путин. Любое критическое слово, сказанное в адрес премьера или по поводу руководимой им военной операции на Кавказе, воспринимается как предательство национальных интересов России, как нож в спину тех российских солдат и офицеров, что сражаются в Чечне за наш покой и нашу безопасность. Милитаризированное общественное сознание рождает качественно иную потребность в политических лозунгах. И в этом смысле у Путина неоспоримое преимущество, ибо невозможно представить Примакова, Лужкова, Явлинского или Зюганова, дающими рекомендации “замочить” или “перестать сопли жевать”»34).
Официальную «оппозицию» не смутило даже то, что война совершенно явно была заказана кремлевской «семьей» под выборы. Хоть и стреляли в чеченцев, но целились явно в Лужкова и других критиков Кремля. Война парализовала оппозицию, которая по инерции продолжала ругать Ельцина, но не решалась ни слова сказать против Путина. А именно на Путина и была сделана главная ставка кремлевской камарильи. Другой вопрос — насколько оправданной была эта ставка в стратегическом плане.
«Хотя это и странно — подозревать Бориса Абрамовича в отсутствии коммерческого смысла, но я думаю, что он все же излишне потратился по предвыборной части, — писал близкий к анархистам провинциальный журналист. — Громоздкая кавказская пиротехника, трудоемкие воинские массовки требуют больших денег. При тотальном контроле над основными СМИ можно было бы поднимать рейтинг Путина с минимальными затратами. Бодрящие новости с Кавказа вполне могли бы уступить место сюжетам из жизни “председателя правительства”: “Путин раздает похлебку неимущим”, “Путин наставляет заблудшего банкира”, “Путин порет на псарне казнокрада”. Что-то в этом роде, впрочем, имеется на ТВ: “Путин дает отпор Западу”, “Путин повышает пособие пенсионерам”. Конечно, все это слишком пресно для наших любителей моченого. Но опыт предыдущей чеченской кампании (когда многие СМИ демонстрировали неизъяснимое человеколюбие) показал, что кровожадные инстинкты не слишком укоренены в русском народе»35).
На самом деле изменения в общественном сознании были куда меньшими, чем полагали политические элиты. Опросы общественного мнения самым наглым образом фальсифицировались, чтобы доказать стремительный рост рейтинга премьера. Телевидение утверждало, что после начала войны его поддерживало 47% населения, однако предшествующая история уже не раз показывала, чего стоят телевизионные рейтинги. Те же рейтинги показывали, что поддержка правительства составляла всего 12%. Разумеется, личный авторитет премьера может быть выше, чем у возглавляемого им кабинета, но не в четыре же раза! Массовое сознание вовсе не было милитаризировано, а война отнюдь не вызвала народного энтузиазма. По различным опросам 42-47% населения в ноябре высказывались за немедленное начало мирных переговоров с чеченцами. В это же время политики за исключением Григория Явлинского требовали «войны до победного конца».
Не народ поддержал войну, а «оппозиция» в очередной раз предала народ. Полностью дискредитировавший себя «политический класс» и утратившие всякие моральные стандарты средства массовой информации не имели воли для того, чтобы пойти против течения. Разрыв между «политическим классом» и массами продолжал углубляться, и война лишь усилила его.
