Эта цель — сражаться за коммунизм — освобождает Рудгера от химеры, именуемой совестью, точно так же, как фюрер освободил от этой химеры своих сподвижников. Хорстер на все готов ради победы тех идеалов, которым он предан с юности, за которые заплатил содранной со всего тела кожей. Конечно, он не думает о мести, он заморозил ее до лучших времен, но когда он и его товарищи победят… Им предстоят еще долгие бои, но они победят. Они готовы к сражениям. Об этом — другие любимые стихи Брехта:
Они победят, они сокрушат насилие, и тогда настанет время мстить. Vae victis, как говорили римляне, горе побежденным! Побежденным и их пособникам. Если Пауль все-таки улизнул тогда от экзекуции, если стакнулся с теми, кто безжалостно избивал остальных…
Нет, не хочется сейчас говорить о Пауле! Лучше о Торнберге.
— Откуда ты взяла, что Торнберг знает мой псевдоним? — повторяет Рудгер.
И под его испытующим взглядом Марика рассказывает обо всем, что с ней произошло за последние десять дней, минувших после их встречи в бомбоубежище. Ее больше не терзают сомнения, говорить ли Рудгеру о том, как она взяла шифровку из руки Вернера. Она рассказывает, и, честно говоря, ей безразлично, что он подумает. Главное — исполнить свой долг и предупредить его об опасности, которая исходит от Торнберга.
Но вот что странно: чем больше Марика говорит, тем меньше хочется продолжать. Ей как-то безразлично становится все: и возможное предательство Пауля Шаттена, и коварство Торнберга, и измена Бальдра, и даже опасность, которой подвергаются Ники и Алекс, ее сейчас не слишком волнует. Она уже пережила это. Уже пережила. Или
Марика говорит об одном, а мысли ее текут, текут совершенно в другом направлении…
— Да… — перебивает этот неспешный ток голос Рудгера. — Торнберг, конечно, прав: случайности правят миром, и правят мудро. Ты поразительная женщина. Не уверен, что мне удалось бы найти ту женщину в Париже, медиатора. И все же мне жаль, что шифровка осталась у Торнберга. Не верю, не верю я, что он вдруг сделался одержим делом спасения евреев! Он убил Вернера, который… Ладно, об этом потом.
— А что, Вернер был евреем? — настораживается Марика. — Поэтому они с Лоттой и сошлись?
— Вернер не был евреем, — качает головой Рудгер. — Правда, он занимался их спасением по линии организации «Подводники»[40] и некоторых других. Кое-кого удавалось вывезти за границу, кого-то снабдить другими документами, других перевести на нелегальное положение. Но кроме того, они с Лоттой были влюблены друг в друга и мечтали пожениться, хотя знали, что у них никогда не будет детей.
— Господи, это еще почему? Мне кажется, Лотта была здорова и вполне могла бы…
Марика печально вздыхает, вспомнив, как однажды они с Лоттой ужасно серьезно обсуждали проблему предохранения в постели. У Марики тогда только-только начался роман с Бальдром, она еще ничего толком не знала о своих циклах, а Лотта все выспросила у знакомой, весьма опытной в таких деликатных вопросах женщины. Марика отлично помнила, что Лотта тоже опасалась неожиданно забеременеть — в будущем, конечно, когда у нее тоже появится любовник… Опасалась — значит, могла!
— Дело совсем не в Лотте, — объясняет Рудгер. — Дело в Вернере. Понимаешь, еще в юности он был подвергнут операции и стерилизован.
— Что?! Почему? — восклицает Марика.
— Ты когда-нибудь слышала о принудительной стерилизации рейнских бастардов?
— Ничего и никогда.
