Да-да, — сказал я. — Именно этим мы еще не занимались. Ты же все-таки не лошадь — девочка.
Я не лошадь, — уверенно сказала она. — Но твоя жизнь спокойная кончилась навсегда.
Глупая! — Я взял ее двумя руками за голову. — Ты думаешь, у меня была когда- то спокойная жизнь?
Ну, хочешь, я тебе сделаю ее самой спокойной? — Из бездонных глаз математика вылетели две слезы. — Ну, — тревожно прошептала она.
Что "ну"?
Что же ты хочешь? — От ее крика зазвенело в ушах.
Я хочу, чтобы ты долго помнила обо мне. Я хочу сделать из тебя женщину, настоящую, а не ту, которой было бы больно и непонятно. Хочу научить тебя любить, ведь я у тебя первый. А первого нужно помнить. Поэтому он должен быть хорошим. Я хочу, чтобы ты в своей жизни, делясь с кем-то сокровенным, говорила: "Был у меня настоящий любимый", а не "был там один…»
Она захохотала, а потом безжалостно начала бить наотмашь по щекам. — Это ты меня хочешь сделать женщиной? — целуя сквозь слезы, спрашивала она. — А кто же я сейчас, по-твоему?
В углу зарычал Конфурик, обнажив белые клыки.
Видишь, меня обижать нельзя, — заметил я. — И, кстати, ты не стесняешься братишки?
Я не стесняюсь даже папы, который может в любой момент зайти.
"Точно, сумасшедшая!" — перепугался я.
А знаешь ли ты, — вцепилась она в мои волосы, — что до вчерашнего дня я любила только математику? Откуда было мне знать, что самая красивая формула в жизни будет написана мокрым и грязным созданием, лесной пылью на моей белой простыне?
— Так, может, решим ее? — с надеждой спроси я.
Она уже давно решена. И я сейчас буду разбирать эту формулу по частям.
Алла отпустила мои волосы и бешеным ртом, жестким и страстным, вцепилась в мои губы.
Вот эти цифры, — сказала она, оторвавшись на мгновение, — самые сладкие. А ведь это всего-навсего твои губы!
У меня были в жизни девочки, но чтобы они так быстро превращались в женщин, чувственных и ненасытных… Я даже не предполагал о таком. "А может, такими бывают только математики — измученные умственным трудом? Очень жаль, — думал я, — что не могу поговорить с ней о математике". В школе я ее пропустил, в общине ее просто не было. В общине была совсем другая математика — математика слов, чувств, любви.
Почему тебе хорошо? — пытал я ее. — Ведь тебе должно сейчас быть больно.
А мне больно, — шептала она. — Очень больно. Но лучше больно и хорошо, чем небольно и никак! Так вот, мой человеческий пастух, — сказала она. — Не жалей меня. Хочу знать и уметь все. Учи меня!
Учись! — И я накрыл ее своим телом. — Учись! Тебе попался хороший учитель.
Я был уверен, что наши стоны слышал весь лагерь. А в далеком Доме охотника болело сердце моей жены, которая зачем-то решила, что сегодня нужно быть сестрой. Бедная девочка! Почему она так сказала? Я понимал, что ей очень больно, больней, чем мне. Когда на Дальнем Востоке, упав на колени под кедром, я вытаскивал из своих ребер погнувшийся оперенный дротик, разве это была боль? То было обычное удовольствие, удовольствие от победы и от того, что дротик не прошел сквозь ребра, удовольствие от того, что смоляная ветка выжгла грязь и я остался жив.
Какой страшный шрам! — математик показала на него. — Боже! — воскликнула она, ворочая меня по простыне. — Да ты же весь в шрамах! А эти змеи и дракон!.. — И она с яростью начала целовать шрамы, полученные в серьезных поединках с недругами или просто при падениях с тренировочных станков.
Хорошо быть женщиной! — захлебываясь в поцелуях, причитала она. — Хорошо быть женщиной!
Но я не мог с ней полностью согласиться. Мужчиной быть тоже неплохо.
Моя черная собака спала в углу комнаты, тихо поскуливая и вздрагивая всеми четырьмя лапами.
Расскажи мне об этих шрамах, — попросила Алла.
Рассказывать о них больней, чем получать, — усмехнулся я. — Давай не сегодня?
Как прикажешь, милый, — ответила она.
Ну, значит, приказываю: не сегодня! — засмеялся я, начиная медленно и аккуратно любить ее. И тут я снова поразился, увидев, что ей действительно приятно.
Математик захлебывалась от восторга. Слова, отдельные и ни с чем не вяжущиеся — «математика», "белый конь" и "самый сумасшедший в мире", — бессвязно и бессмысленно срывались с дрожащих губ.
Научи меня всему, — умоляла она меня. — Я хочу научиться с тобой всему.
Я согласно кивнул головой и растворился в ней.
Я действительно растворился. Вся жизнь до этого маленького аккуратненького домика промелькнула перед глазами как чужая. Мне мерещились с визгом пролетающие дротики, мерещилась борьба за добро и красоту. Растворившись в бездонноглазой, я удивился: ведь за добро и красоту, за Истину мы тоже дрались, пытаясь убить друг друга, человек человека.
Растворившись в этом маленьком математике, я четко понял, что хоть часть Истины не ускользнула от меня. Но как прикоснуться к Ней полностью? Понял, что далек от понимания, так же далек, как и от своего сопящего и дрыгающего четырьмя лапами во сне черного пса.
Мне хорошо! — услышал я откуда-то издалека и пришел в себя.
