За весь долгий путь вверх по течению к Броутону Лэнгстон Батлер не сказал сыну ни слова, а причалив к берегу, сразу передал Ретта Исайе Уотлингу.
— Вот еще один работник на рисовую плантацию. Если он убежит или ослушается, угостите его кнутом.
Уотлинг отвел Ретта в негритянскую хижину, где соломенная подстилка шевелилась от блох.
Воду спустили уже как две недели, и рис прекрасно разросся. В самое первое утро работы на рисовом поле Ретт наглотался москитов и прочей мошкары и через двадцать минут после восхода солнца едва мог вздохнуть, так перегрелся воздух.
Почти по пояс в грязи, Ретт рыхлил почву перед собой, насколько удавалось дотянуться, потом с трудом вытягивал ноги и переступал дальше.
Большой начальник на сильном коне, Шадра Уотлинг наблюдал за ним с дамбы.
В полдень работы остановились, чтобы рабы могли подкрепить силы — обед представлял собой кукурузную кашу с бобами из общего котла. У Ретта не было ни чем, ни из чего есть, пришлось подождать, пока негр поблизости не доест, и попросить у него миску и ложку.
После полудня жара подскочила до 95 градусов[4], у Ретта перед глазами плыли красные и фиолетовые пятна.
По традиции после того, как работник выполнял задание, он мог заниматься своими делами. К трем часам некоторые из самых крепких мужчин ушли с поля, а к пяти часам работали уже только Ретт и две женщины средних лет. В половине девятого, когда Ретт закончил работу, оставались только он и Шэд Уотлинг.
— Лучше берегитесь змей, — усмехнулся Шэд Уотлинг, — Мы уже потеряли здесь одного негра на прошлой неделе.
Периоды полузабытья Ретта, состоящие из работы, еды и снова работы, перемежались беспокойным сном. Когда Ретту все-таки встретилась ядовитая мокасиновая змея, скользнув мимо его босых ног, он равнодушно проводил ее взглядом.
Не сходя с худого высокого мула, управляющий Уотлинг объезжал поля. Рукоятка его кнута побелела от потной руки. Несмотря на жару, на надсмотрщике всегда был надет черный сюртук, а рубашка наглухо застегнута. Соломенная широкополая шляпа плотно сидела на стриженой голове.
В субботу после обеда он подозвал Ретта к себе.
У Уотлинга были большие уши, крупный нос, большие ладони, а лицо изрезано морщинами от тяжелой работы и жизненных невзгод.
Уотлинг остановил бесстрастный взгляд на Ретте.
— Когда я обанкротился и приехал в Броутон много лет назад, вы были довольно ленивым ребенком, но я чувствовал, что для вас еще не все потеряно. Писание гласит, что мы поднимемся через страдание. Юный Батлер, — тут надсмотрщик пришпорил своего мула, — наступит и наш день.
К началу второй недели Ретт работал наравне со старухами, а к концу третьей мог уже соперничать с негритянским мальчиком десяти лет.
По вечерам Ретт без сил валился на колоду во дворе. Хотя неграм Броутона было велено держаться от сына хозяина подальше, они делились с ним едой из своих скудных запасов.
К сентябрю молодой Ретт Батлер был уже полноценным работником на рисовой плантации Броутона.
Когда делегаты Каролины поднимались на шхуну, идущую в Балтимор на съезд демократической партии, сенатор Уэйд Хэмптон отвел Лэнгстона Батлера в сторону и спросил, правда ли то, что сын Лэнгстона работает наряду с неграми на рисовой плантации.
— Мой сын должен усвоить дисциплину.
Уэйд Хэмптон, владелец трех с половиной тысяч негров, при этих словах нахмурился и объяснил, что демократическая партия не может допустить подобного скандала.
— Сэр, мой сын обязан научиться дисциплине.
Так случилось, что сенатор Уэйд Хэмптон определил Ретта на учебу в Вест-Пойнт.
Когда Исайя Уотлинг подошел в тот вечер к негритянским хижинам, Ретт Батлер сидел, поджав под себя ноги, на пороге своей хибарки, наблюдая за тем, как над рекой кружатся птицы.
Исайя Уотлинг спешился.
— Господин Батлер желает, чтобы вы поехали в город. Вас ожидает лодка, — Помолчав, он добавил: — Для белого юноши вы были достаточно приличным негром.
В Чарльстоне Ретт принял ванну и сходил к цирюльнику. Одежду подогнали под его фигуру. Не успели еще зажить все укусы насекомых, как он уже сел на шхуну, идущую на север.
Молодой Ретт Батлер стоял у перил судна, вышедшего из чарльстонской гавани. Тело отвыкло от положенной джентльмену одежды. Форт Самтер становился все меньше и меньше, пока не превратился в точку среди серых океанских валов.
Когда Ретт уехал из Южной Каролины, его сестра Розмари была четырехлетним ребенком, и впоследствии при мысли о брате, о чем бы она ни думала, один и тот же образ возникал в памяти: волк с обложки книги сказок. Худой, с длинной мордой — но какая хитрость светилась в его глазах!
Пока Ретт прятался у Бонно, злость Лэнгстона Батлера, казалось, заполнила каждый уголок дома в Чарльстоне. Слуги ходили на цыпочках, маленькая Розмари пряталась в детской, а Элизабет Батлер уединилась в спальне, страдая от головной боли. Розмари считала, что Ретт должен быть сильным и злым, если уж отец его так ненавидел.
