Ретт Батлер полностью

Искренне любящий тебя Ретт.

Июль 1853 года

Куба

Любимая сестра Розмари!

Берег в Бахайо-Хондо — самое прекрасное из всего, что я когда-либо видел. Серебристый песок и небесно-голубое море кажутся бесконечными, как вечность, — куда меня торопятся переселить испанские офицеры.

Испанские военные силы разбить не удалось. Кубинцы не бросились приветствовать нас как освободителей. Вот так.

Сбежать из объятий Диди под огонь испанского расстрельного взвода явно было не самым умным маневром с моей стороны.

Я привел рулетку в движение и попробую избежать такой участи, но шансы неравны, а времени в обрез.

Капрал обещает отправить это письмо. Подобно матросу, бросающему в море записку в бутылке с необитаемого острова, я молю Бога, чтобы оно нашло читателя.

Как ласков мягкий, теплый песок. Как деликатны кулички на морской отмели. И пусть их век короток, они такие же создания Божьи, как и мы.

Сестра, хочу дать тебе один-единственный совет: живи своей жизнью. Не давай другим прожить эту жизнь за тебя.

Испанцы в качестве развлечения предложили нам выкопать собственные могилы. Как американские джентльмены, мы, естественно, отказались. Ха-ха. Пусть эти мужланы сами делают грязную работу!

Розмари, при всех красотах нашей благословенной земли, я сожалею лишь о том, что оставляю тебя…

Думай обо мне порой.

У Розмари голова пошла кругом:

— Отец сжег письма брата? И мои тоже?

— На днях видел Соломона на рыбном рынке — вашего слугу Соломона, — и мы разболтались. Старик не хотел передавать письма мистеру Лэнгстону, но куда деваться, если приказали.

Розмари стало дурно. Она задала вопрос, на который прежде бы не осмелилась, будучи послушной дочерью:

— Тунис, почему отец ненавидит собственного старшего сына?

Тунис Бонно как свободный цветной был волен разгуливать по улицам без пропуска, посещать Первую африканскую баптистскую церковь (в присутствии хотя бы одного белого прихожанина), мог жениться на такой же свободной цветной девушке или на выкупленной рабыне. Он не имел права голосовать или открыть лавочку, зато ему позволялось иметь личные деньги и имущество. По закону он мог даже учиться читать.

Но поскольку такие цветные не были ни чьей-то собственностью, ни белыми людьми, они раздражали господ.

Поэтому Тунис Бонно старался не замечать, что видел, не говорил о том, что знал, и напускал на себя непробиваемо равнодушный вид. Когда белые обращались к нему, Тунис отвечал:

— Мистер Хейнз велел мне так сделать.

Или:

— Обратитесь, пожалуйста, к мистеру Хейнзу.

Розмари, конечно, это отлично знала, но была слишком расстроена, чтобы мыслить ясно, и схватила Туниса за рукав, будто желая вытрясти из него ответ.

— Отчего Лэнгстон ненавидит Ретта?

Тунис, вздохнув, выложил Розмари всю правду, которую прежде ей не хотелось знать.

А пока Тунис посвящал Розмари в историю гибели Уилла, рассказывал об урагане и о том давнишнем лете, когда брат был сослан собирать рис на плантации, ее отец, Лэнгстон Батлер, проигрывал скачки.

Вашингтонский ипподром представлял собой вытянутый овал в четыре мили длиной, обсаженный вековыми дубами. Оштукатуренный домик был зарезервирован для членов Жокейского клуба, а обшитая досками трибуна и просторное поле предназначались для всех желающих. Белые и черные, вольные и рабы были свидетелями поражения Лэнгстона Батлера.

Лошади из Виргинии и Теннесси прибыли в Чарльстон, располагавший самым быстрым беговым кругом и самыми толстыми кошельками на Юге. Лошади, конюхи и тренеры толпились в просторных деревянных конюшнях, где и широких центральных проходах устраивались торги лошадей и рабов.