Раздался сдавленный вскрик Клео. Схватив Мэг в охапку, служанка бежала к домику.
— О, капитан Ретт, — кричала она, — капитан Ретт! Возьмите ружье!
— Давай мне Мэг, Клео. — Опустившись на колени, Розмари протянула вниз руки, — Я возьму ее.
Передав напуганного ребенка матери, Клео нетерпеливо замахала руками.
— Вам нужно ее пристрелить!
— Кого я должен пристрелить, Клео?
— Лису. Я видела ее!
— Ты видела лису?
— Средь бела дня!
Клео повторила распространенное сельское убеждение: — Увидишь лису средь бела дня, значит, она бешеная. Лиса тебя укусит, и сам с ума сойдешь.
Она подняла руки, и Ретт помог ей взобраться на террасу.
Внизу молодая лисичка, оступаясь, шла по бревну на берегу реки.
Ретт сощурился от солнечного света.
— Она не бешеная, Клео. Шерсть блестит, двигается нормально, — Ретт присмотрелся внимательней, — Потеряла детенышей, а может, у нее их и не было. Да она бы так не лоснилась, будь у нее потомство.
— А чего она тут делает днем, людей пугает?
Пока Клео говорила, появился самец. Он перескочил бревно и пометил его. Лисичка притворилась, будто занята поисками еды, и вдруг наскочила на самца. Потом принялась кататься по пучкам болотной травы, исходя негой и удовольствием. Хвост у нее был такой пушистый, что казался больше самой лисы.
— Смотрите! Как она рисуется! — заметила Розмари.
— И впрямь, — ответил Ретт.
Морда у старого самца была вся в шрамах, он осторожно ступал на одну из передних лап, как будто ему отрезало пальцы капканом.
Маленькая Мэг закричала:
— Ой, какая хорошенькая!
— Да, дорогуша, — отозвался дядя, — И вон тот парень тоже так думает.
— Это ее муж, дядя Ретт?
— Он хочет на ней жениться, — ответила мать, — Смотри, Мэг, как ухаживает.
Девочка присела на коленки у ограды, чтобы лучше видеть.
— А он ей тоже нравится?
— Она притворяется, что не подозревает о его существовании, — сказал Ретт.
Лисичку теперь привлекло тонкое полузатонувшее бревно. Один конец лежал на берегу, другой омывала вода. Самка весело потрусила вниз по нему. Старый лис заколебался. А она на самом конце повернулась и уселась, посмеиваясь над ним.
Неохотно он ступил на плавучее бревно и на цыпочках пошел к ней.
От прибавившейся тяжести бревно не выдержало и, соскользнув с берега, поплыло, крутясь в быстром потоке. На морде у лиса проступила такая брезгливость, что Мэг рассмеялась.
Звенящий детский смех преследовал незадачливых влюбленных, которых течение увлекало к морю.
Тэйзвелл Уотлинг зажал указательным пальцем нос, чтобы не чихнуть. Клубящийся желто-коричневый дым стелился за паровозом над землей, приглушая яркие цвета, в которые заходящее солнце окрасило все вокруг. Свет, проникавший сквозь эту пелену, становился грязно-серым, а само солнце — бледным серебристым диском на горизонте. Воняло паровозной гарью: углем, серой, раскаленным железом, аммиаком и чем-то еще.
Когда-то поезд ходил через всю Алабаму и Западную Джорджию по единственной колее. Теперь добавили еще путей, и поезд обогнал товарняк, шедший по левому пути, а потом — цепь вагонов-платформ. Маневровый локомотив, самодовольно фукнув на пассажирский поезд, пронзительно заскрипел на повороте, пройдя так близко, что Тэз при желании, высунув руку из окна, мог бы до него дотронуться.
— Первый раз в Атланте, парень? — спросил его сосед, капрал-конфедерат, сплюнув на пол.
— Я из Нового Орлеана, — ответил Тэз с напускной мальчишеской вальяжностью.
— А-а, где сталепрокатный завод делает пластины для наших бронепоездов. У меня брат там работает. Везунчика освободили от службы. Там еще револьверный завод Данса с высокими трубами… Хотя нет, те на морском оружейном заводе. Четыре железные дороги ведут в этот город, сынок, — четыре разные дороги! — Он ткнул Тэза локтем. — Только представь себе!
Как мальчику отыскать свою маму в этом бурлящем котле?
К путям лицом стояли фабрики, дома же отворачивались от них. Кирпичных было мало, в основном обшитые темными от сажи досками. Коровы, свиньи и куры паслись нa крошечных пастбищах размером в пол-акра. Поезд въезжал в город, дома жались все теснее. Широкие улицы будто распахивались и мгновенно захлопывались, как только поезд проезжал мимо. Взору Тэза открывались трех- и четырехэтажные здания контор и складов, кирпичные и каменные, бесчисленные повозки и фургоны.
Вон та женщина на углу — не Красотка ли Уотлинг?
А лицо, мелькнувшее в ландо, — не матери ли?
Самым ранним воспоминанием Тэйзвелла Уотлинга была ночь в похожей на пещеру спальне в новоорлеанском приюте для мальчиков-сирот: дети кашляли и, хныча, звали маму. Тэз лежал на тростниковом тюфяке, зажатый между остальных, чувствуя, что у него влажное бедро оттого, что сосед обмочился.
