После рождения сына жизнь Пита Флауэрса и его жены Мэри превращается в ад. Ведь малыш постоянно плачет, а родители не могут понять, что его беспокоит…© tevas
На этот раз все началось именно тогда, когда бифштексы дошли до нужной кондиции.
В этот момент Пит Флауэрс держал в руках тряпку-прихватку и открывал дверцу духовки. Плач Дага пронзил его как внезапный особо омерзительный взвизг бормашины. Рука Пита непроизвольно дернулась и, разумеется, коснулась раскаленного металла.
- Черт, - выдохнул Пит, отдергивая руку. Весь запас неизрасходованной за неделю энергии он вложил в два скачка от плиты к раковине. - Ты же говорила, что он заснул по-настоящему.
- Но так оно и было, - запротестовала Мэри. - Он ел как умница. Он был сухой: ты сам его перепеленывал. И даже не брыкался, когда я укладывала его в кроватку. Правда, Пит!
- Черт, - повторил Пит, уже тише. Он держал обожженную руку под краном и не расслышал половины из сказанного женой за плеском воды. Правда, плач Дага он слышал прекрасно. В квартире не было места, где бы не был слышен плач. Видит Бог, я терплю, подумал Пит, осторожно вытирая руку.
Он с таким мрачным видом заковылял к двери, что голубые усталые глаза Мэри расширились от ужаса.
- Ты куда?
- За ним, куда еще? - Пит двинулся через холл в комнату, которая всего шесть недель назад была его любимым кабинетом. Теперь книги покоились в спальне под кроватью.
Нельзя сказать, думал Пит, чтобы он в последнее время зачитывался историей Японии или вообще чем угодно, превосходящим по объему «Графство в цвету». Пит прошел все ступени, ведущие к должности замдекана в университете Сан-Флавио, - все для того, чтобы взять годичный отпуск. Подумать только, он бился - и с радостью бился - за возможность провести этот год, помогая Мэри с ребенком. Теперь он начинал сомневаться в том, насколько удачна была эта идея.
Вопли Дага почти достигли ультразвуковой частоты, воспринимаемой только собачьим ухом. Его отец плотно сжал зубы. Он включил свет в детской: даже в Южной Калифорнии сумерки в ноябре наступают около шести вечера.
Ребенок лежал, повернув головку к Питу. Как всегда при взгляде на сына, злость его заметно поубавилась. Во^-лосы Дага - первая, замечательная, пушистая шерстка, теперь кое-где вытертая о пеленки, - были нежнее даже воздушной шевелюры Мэри, хотя глаза уже начали менять цвет с младенческого серо-голубого на заурядный карий, как у Пита.
Пит поднял сына и сунул палец под памперс (или в единственном числе это просто пампер? Замечательный лингвистический вопрос, ответа на который он пока не нашел).
Даг был совершенно сухой, но по-прежнему продолжал реветь. Пит не знал, стоит ли этому радоваться. С одной стороны, ему не надо было перепеленывать сына, с другой - окажись его палец в чем-то липком, он по крайней мере знал бы причину этого плача.
Пит положил Дага на левое плечо, похлопывая его по спине.
- Ну, ну, - приговаривал он, - ну, ну.
Возможно, Даг рыгнет, или пукнет, или что он там должен сделать. С другой стороны, непохоже было, что у ребенка газы. Такой крик Пит узнал бы сразу. И ногами не сучил. Пит вздохнул. Возможно, Даг орет просто потому, что у него такое настроение.
Мэри, храни ее Господь, уже накрыла на стол. Свою порцию она нарезала мелкими кусочками так, чтобы управляться одной рукой.
- Я возьму его, Пит.
- Спасибо, - Пит придержал рукой головку Дага и тут же зашипел - это была обожженная рука. Он осторожно уложил ребенка на согнутую руку жены,
- Держишь?
- Ага. Как рука? Он посмотрел:
- Покраснела. Выживу.
- Намажь ее.
- После обеда. - Пит выдавил на бифштекс немного соуса и отрезал большой кусок. Проглотив его, он издал недовольный горловой звук:
- Немного передержали. Он знал, когда кричать.
- Извини. Мне нужно было подоспеть быстрее.
- Ничего страшного, - Пит старался поверить в то, что говорит искренне. Он терпеть не мог пережаренное мясо. Он и гамбургеры свои не дожаривал, что до глубины души возмущало Мэри. Впрочем, за пять лет супружеской жизни она привыкла к тому, что Пит крепко держится за свои привычки.
На вкус Мэри бифштекс был превосходен. Она уронила горошину на Дага. Мэри приходилось есть правой рукой, так как левой она держала сына; даже с ее опытом это удавалось не всегда.
- Он успокаивается, - заметила Мэри, сняв горошину с Даговой футболки с надписью «Анонимные сосунки» и отправляя ее себе в рот.
- Конечно, успокаивается. Почему бы и нет? Он свое дело сделал: испортил нам обед.
Стакан замер на полпути ко рту. Мэри поставила его так резко, что часть вина выплеснулась на скатерть.
- Ради Бога, Пит, - произнесла она так тихо и спокойно, что ясно было: дай она себе волю, она бы кричала в голос. - Он всего лишь маленький глупый ребенок. Он не ведает, что творит. Все, что он знает, - это то, что его что-то беспокоит.
- И обычно он не знает, что именно.
- Пит, - на этот раз голос звучал чуть громче: последнее предупреждение.
