- Ах, милый, не надо! - нежно упрекнула Ровена, приложив к губам белый пальчик.
- Вот бы и мне поглядеть! - воскликнул ее сын.
- Ну что у меня за Седрик! Увидишь, увидишь, мой умник! А скажи-ка, монах, но встречал ли ты там моего родича, бедного сэра Уилфрида Айвенго? Говорят, что он храбро бился при Шалю?
- Милый супруг, - снова вмешалась Ровена, - не будем о нем говорить.
- Это почему же? Потому, что ты с ним когда-то любилась? Втюрилась в его бледную физиономию, а на меня тогда и не смотрела.
- Это время давно миновало, милый Ательстан, - сказала любящая супруга, подымая глаза к потолку.
- А ведь ты небось по сей день не простила ему той еврейки, а, Ровена?
- Мерзкая тварь! Не упоминай при мне эту нечестивицу! - воскликнула леди.
- В общем-то бедняга Уил был славный парень, хотя немного и размазня. От какой-нибудь пинты вина - глядишь, уже и пьян.
- Сэр Уилфрид Айвенго был отважным воином, - промолвил монах. - Я слыхал, что никто не сражался лучше его. Когда его ранили, он лежал в нашем монастыре, и мы за ним ходили до самой его смерти. Он похоронен в северном приделе.
- Ну и баста! - сказал Ательстан. - Хватит печальных рассказов! Где шут Вамба? Пускай споет. Эй, Вамба, что ты лежишь, словно пес, у огня? Спой-ка нам, и будет тебе хныкать - что было, то прошло. Чего там! Еще немало храбрецов осталось на свете.
- Да, немало стервятников поселилось в орлиных гнездах, - промолвил Вамба, лежавший у очага рядом с собаками тана. - Немало живет на земле мертвецов, немало и живых давно уже мертвы. Немало есть песен - и веселых и грустных. А самая-то веселая иной раз всех грустнее. Сниму-ка я шутовской наряд и надену траур, кум Ательстан. Пойду-ка я в плакальщики, - вот тут-то, может, и повеселюсь. Пестрый наряд - плакальщикам, черный наряд - шутам. Налей-ка мне вина, кум, а то голос что-то рассохся.
- На, пей, собака, и полно болтать, - сказал тан. И Вамба, с силой ударив по струнам трехструнной скрипицы, скрестил тощие ноги и начал так:
Любовь в сорок лет
Красавчик-паж, не бреешься ты,
Нет на лице твоем и пушка,
Парят мальчишеские мечты
При виде женской красоты
Но доживи до сорока!
Под шапкой золотых кудрей
Мудрость ох как невелика;
Что ж, пой серенады, и слезы лей
И нежных словечек не жалей
Но доживи до сорока!
Когда проводишь ты сорок зим
И прояснится твоя башка,
Придет конец мечтаньям былым:
Они развеются, словно дым,
Коль доживешь до сорока.
Любой ровесник мой, вот те крест,
Готов слова мои подтвердить:
Прелестнейшая из невест
Нам через месяц надоест
И даже раньше, может быть,
Льняные кудри, и алый рот,
И глазок лазоревых нежный взгляд,
И стройный стан, и бровей разлет,
Еще и месяца не пройдет,
До чертиков нам надоедят.
Прах Джиллиан землей одет,
А Марион - верная жена!
Я ж хоть и сед, но забот мне нет,
Я бодр и весел в сорок лет
И пью гасконское до дна.
{Перевод В. Рогова.}
- Кто научил тебя этой веселой песне, Вамба, сын Безмозглого? вскричал Ательстан, стуча чаркой о стол и повторяя припев.
- Один святой отшельник, сэр, известный вам причетник из Копменхорста. Он немало проказничал с нами во времена короля Ричарда. Славное то было время и славный священник.
- Говорят, этому святому человеку определенно обещана ближайшая епископская вакансия, - сказала Ровена. - Его Величество очень к нему милостив. А лорд Хантингдон отлично выглядел на последнем балу; не пойму только, что он нашел в графине! Вся в веснушках, растолстела. Ее называли Дева Марион, но скажем прямо, после того, что у нее было с майором Литлджоном и капитаном Скарлеттом...
- Ты и эту ревнуешь, ха, ха! - захохотал Ательстан.
- Я выше ревности и презираю ее, - промолвила Ровена, величаво выпрямляясь.
- Ну, что ж, песня была хорошая, - сказал Ательстан.
- Нет, гадкая, - возразила Ровена, по обыкновению закатывая глаза. Высмеивать женскую любовь! Предпочитать противное вино верной жене? Женская любовь неизменна, милый Ательстан. Усумниться в ней было бы кощунством, если б не было глупо. Высокородная женщина, воспитанная в подобающих правилах, если уж полюбит, то навсегда.
- Прошу у леди прощения, мне что-то неможется, - сказал монах, вставая со скамьи и неверными шагами спускаясь с помоста. Вамба кинулся за ним, зазвенев всеми своими бубенцами; обхватив ослабевшего монаха за плечи, он вывел его во двор.
- Немало живет на земле мертвецов, немало и живых давно уже мертвы, шепнул он. - У иного гроба посмеешься, а на иной свадьбе поплачешь. Не так ли, святой человек?
А когда они вышли на пустынный двор, откуда вся челядь тана ушла пировать в залу, Вамба, убедившись, что они одни, встал на колени и, целуя край одежды монаха, сказал:
- А ведь я сразу узнал тебя, господин.
- Встань, - с усилием произнес сэр Уилфрид Айвенго. - Одни только шуты и хранят верность.
И он направился в часовню, где был погребен его отец. Там монах провел всю ночь, а шут Вамба сторожил снаружи, недвижный, точно каменное изваяние на портале часовни.
