Стало тяжело дышать. Всё здесь было невыносимо громадным — небо, океан, земля... Наступала зима. Жестокие ветры дули с открытого моря, заносили снегом избы острожка.
Только б января пришёл в Охотск Мартын Шпанберг. Вместо двухсот человек его сопровождало двое матросов да отощавшая чёрная собака.
Беринг и не пытался скрыть своего гнева. Неудача Шпанберга грозила обернуться срывом всей экспедиции. Однако Шпанберг так повернул разговор, что получалось, будто Беринг разгневался из-за своего хлеба... Махнул рукой Беринг.
«Материалов ничего не привезли... — тоскливо писал он в тот вечер в рапорте Адмиралтейств-коллегии. — Понеже, идучи путём, оголодала вся команда, и от такого голоду ели лошадиное мёртвое мясо, сумы сыромятные и всякие сырые кожи, платья и обувь кожаные, а материалы оставили все по дороге в четырёх местах, понеже по оному пути вблизости жителей никаких не имеется».
Долго ещё маленькими группками, а то и поодиночке подходили к Охотскому острогу обмороженные матросы и плотники из команды Шпанберга. Всю зиму пытался Беринг собрать разбросанную по тайге корабельную снасть, якоря, пушки. Всю зиму голодали в Охотске, пока в начале июля Чириков не доставил из Якутска новой партии провианта.
Он рассказал, что в Якутске бушует сейчас эпидемия кори, завезённая, как пишет в своих жалобах Полуэктов, экспедицией.
С прибытием Чирикова начали оживать люди в остроге. Возобновились работы. По вечерам у костров, разведённых на морском берегу, грустные и тягучие, снова зазвучали песни.
В один из таких вечеров Беринг увидел, что матросы несут в его избу мешки с хлебом.
— Что это?! — спросил Беринг у Шпанберга.
— Коммерция, господин капитан... — ответил Шпанберг. — Я есть выяснять, что потоплень быть казённый хлеб. А ваш хлеб Чириков доставлять.
Беринг хотел было расспросить, как это так чудесно устроилось все, но вспомнил письмо жены, которое привёз Чириков из Якутска, и не стал ничего расспрашивать. Анна Матвеевна сообщала любезному супругу своему, что деньги, которые оставил господин капитан, вышли и живёт она сейчас с Йонасом и Томасом в долг у отца, пропитания и крова — слава Богу! — батюшка не лишает её, по одежду сыновьям справить не на что.
Грустно помаргивая, смотрел Беринг, как матросы заносят в избу мешки с хлебом. Да и что, собственно, было говорить? Не помнил капитан, с каким отрядом отправил он свой личный хлеб. Не вникал в такие мелочи. Других забот хватало.
Слава Богу, в начале августа изготовили бот, названный «Фортуной», чтобы плыть на нём на Камчатку... Как раз перед отплытием и курьер из Петербурга приспел. Привёз Берингу из Адмиралтейств-коллегии ответ на его рапорт, писанный ещё в Илимске.
Велено было Берингу «из Якуцка до Охоцка поступать но данным указам и инструкции, усматривая лучшие к Её Величества службе и пользе, и обретающимся при Беринге служителям, свободности, быть по его, Беринга, рассуждению, понеже Адмиралтейская коллегия за неимением о тамошних местах подлинного известия точным указом о поступках в пути определить не может».
Малость запоздала столица со своим советом. Впрочем, попрекать этим Петербург нельзя. Были тогда в Петербурге дела и поважнее экспедиции Беринга...
И не только подлый народ, но и просвещённые сановники мало что понимали в происходящем. Казалось бы, рухнуть должен человек, ан нет! Покачнувшись, ещё выше возносился он...
Ещё жив был Пётр Великий, кода отвернулась фортуна от своего баловня — светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова. Государь отстранился от любимца, и стало ясно, что окончательное падение Меншикова — вопрос времени.
