Какое-то мгновение ты просто на меня смотрела. Видимо, дурацкая вышла шутка: время для нее уж точно выбрано неудачно, да и, учитывая ситуацию, нагловато получилось. Ты ведь сказала, что умереть хочешь, а кроме того, назвала подходящий мотив. Шутка могла показаться неподобающей и грубоватой — или спасительной возможностью отвлечься от не подлежащей обсуждению тоски. Comic relief[1] — вот как это называется; во всяком случае, когда прием срабатывает. И все же я пожалел о своих словах — да, даже дышать перестал. Потом ты улыбнулась. Улыбка в ту же секунду исчезла, как рябь с лужи, но я снова задышал.
— Не переживай, — тихо сказала ты. — Умру только я.
Я непонимающе на тебя смотрел, но ты избегала моего взгляда и косилась в сторону, на салон.
— Там во втором ряду младенец, — заметила ты. — Младенец в бизнес-классе, и он, возможно, всю ночь проплачет — что ты на это скажешь?
— А что тут говорить?
— Что родителям стоило бы понять: люди заплатили больше за то, чтобы здесь сидеть, потому что им надо поспать, а может быть, завтра утром им ехать на встречу или на работу.
— М-да. Пока авиакомпании пускают младенцев в бизнес-класс, остальное на совести родителей.
— Тогда надо авиакомпании штрафовать за то, что нас обманывают.
Ты осторожно вытерла под вторым глазом, взяв вместо салфетки, что я тебе дал, свой бумажный платок.
— В рекламе бизнес-класса пассажиры сладко спят.
— В перспективе авиакомпанию ждет наказание: мы будем не готовы платить за то, что не получим.
— Но зачем они так делают? — спросил я.
— Родители или авиакомпании?
— Понимаю: родители поступают так потому, что денег у них больше, чем совести. Но ведь авиакомпании должны терять деньги, потому что предоставляемые в бизнес-классе услуги теряют в качестве?
— Они также потеряют репутацию, если будут говорить, что не очень рады детям.
— Ребенку плевать, где плакать — в бизнесе или в экономе.
— Ты прав, я имела в виду — не очень рады родителям с маленькими детьми.
Я улыбнулся:
— Авиакомпании боятся, что со стороны все это будет напоминать апартеид. Естественно, проблему можно решить: те, кто плачет в бизнес-классе, отправляются в эконом и уступают место довольному, не верящему в происходящее человеку, купившему дешевый билет.
Смех у тебя был мягкий и приятный — на этот раз он добрался до глаз. Легко подумать — и я подумал: непонятно, зачем изменять такой красивой женщине, но тут уж как есть. Дело не во внешней красоте. Да и не во внутренней тоже.
— Чем занимаешься? — спросила ты.
— Я психолог, провожу исследования.
— Что исследуешь?
— Людей.
— Ну естественно. Что ты узнал?
— Что Фрейд был прав.
— По поводу чего?
— Что люди, за редким исключением, ничтожества.
Ты засмеялась.
— Да уж, мистер…
— Зови меня Шон.
— А я Мария. Шон, но ты ведь так не считаешь, разве нет?
— Что люди ничтожества, за редким исключением? С чего бы мне так не считать?
— Ты проявил заботу, а забота бессмысленна, если ты самый обыкновенный мизантроп.
— Ну да. Зачем же мне было врать?
— По той же самой причине — ты проявляешь заботу. Ты мне поддакиваешь, утешаешь меня — говоришь, что тоже боишься летать. А когда я рассказала, что меня предали, утешаешь и говоришь, что в мире полно плохих людей.
— Ой! Вообще-то, я здесь психолог.
— Вот видишь, тебя даже профессия выдает. Осталось признать, что ты опровергаешь собственное утверждение. Как человек ты чего-то стоишь.
— Хотелось бы, чтобы это было так, Мария, но, боюсь, моя деланая забота — это лишь результат светского английского воспитания, и я не представляю никакой ценности ни для кого, кроме себя самого.
Почти незаметно ты повернулась ко мне на пару градусов.
— Тогда, Шон, ценность у тебя есть благодаря воспитанию. Ну и что? Ценность придают поступки, а не то, что ты думаешь и чувствуешь.
— По-моему, ты преувеличиваешь. Просто благодаря воспитанию мне не нравится нарушать правила адекватного поведения, на самом деле ни на какие жертвы я не иду. Я приспосабливаюсь и избегаю неприятных ситуаций.
— По крайней мере, ты ценен как психолог.
— Боюсь, тут я тоже тебя разочарую. Я не настолько умный и трудолюбивый, чтобы найти лекарство от шизофрении. И если самолет рухнет, мир лишится лишь довольно скучной статьи о confirmation bias[2] в научном журнале, который читает лишь горстка психологов, — вот и все.
— Кокетничаешь?
— Да, а еще я кокетничаю. Можно добавить к списку моих пороков.
Теперь ты искренне рассмеялась.
— И нет даже жены и детей, которые будут по тебе скучать, если тебя не станет?
— Нет, — коротко ответил я.
Так как сидел я у прохода, то не мог окончить разговор, просто-напросто отвернувшись к окну и притворившись, что ночью в темноте разглядел в Атлантическом океане что-то интересное. А взять журнал из кармашка в спинке переднего сиденья — это уже чересчур демонстративный поступок.
— Извини, — тихо произнесла ты.
— Все нормально, — ответил я. — Что ты имела в виду, когда сказала, что умрешь?
