Амадей замечает, что я дрожу, и просит Жиля поторопиться с ужином. Может, меня и впрямь мутит от голода? Несколько минут спустя наш заказ приносят.
— Жареная курица! — объявляет Амадей, а затем, подмигнув мне, шепчет: — Интересно, куда это из Парижа исчезли все вороны?
Я пробую кусочек. Ну и дрянь. От такой еды точно не полегчает, а когда я вижу, как Амадей раздирает жесткое мясо руками, тошнота еще усиливается.
Все, хватит. Надо выбираться отсюда. Пойду умоюсь почелове-чески — и поймаю такси. Я спрашиваю у Амадея, где туалет. Он отвечает, что надо пройти сквозь кухню, и я иду. Кухня тоже оформлена под старину. С потолка свисают неощипанные птицы. На столе лежит щетинистая свиная башка. В корзине извиваются угри. Я озираюсь в поисках указателя.
— Туда! — кричит какой-то статист, указывая на распахнутую дверь. Я выхожу, но там пусто, только два мужика облегчаются возле свалки.
Меня снова охватывает страх. Догадка, забрезжившая впервые еще в катакомбах, не дает мне покоя. Я мчусь обратно к столику.
— Слушай, — говорю я Амадею, — мне что-то нехорошо. Я сижу на таблетках, с которыми нельзя было пить, но пришлось, и теперь у меня такое чувство, что я загибаюсь. Как бы здесь поймать такси? Мне срочно надо домой. Помоги, а?
— Где ваш дом? — спрашивает он вставая.
Я собираюсь ответить, но тут голова кружится так сильно, что я чуть не падаю и хватаюсь за Амадея.
— Потерпите, — говорит Амадей, придерживая меня. — Я отведу вас к себе.
Мы направляемся прочь из Пале. Я еле волочу ноги. На улице нас обступают дети, им нет числа. Все тощие и одеты в обноски. Один бросается прямо нам под ноги, просит хлеба. Амадей качает головой и ускоряет шаг.
— Сердце разрывается, — говорит он. — Парижские приюты все давно переполнены, сиротам приходится жить на улицах. Родители казнены или погибли на войне. Дантон и Демулен, оба отцы, пытались вразумить Робеспьера, умоляли его явить милосердие. Но Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон — у них нет детей, одни идеалы, а идеалы безжалостны. Бедные сироты. Полагаю, скоро начнутся облавы — их отправят работать на фабрики или фермы, где они в конце концов и погибнут. Такие времена.
— Это по сценарию? — уточняю я, всей душой надеясь, что он подтвердит. Но он в ответ смотрит на меня сочувственно.
— Голова болит, да?
— Кружится.
Какое-то время мы идем молча. Дорога как будто знакомая, но вокруг нет никаких узнаваемых магазинов. Ни одного «Карфура», ни одной пекарни «Поль Бейкери».
— Ну вот и пришли, — говорит Амадей.
Я нахожу глазами указатель: «Рю Гран-Шантье». Ни разу не слышала про такую улицу.
— Ты здесь живешь? — спрашиваю я.
— Да, — отвечает он, придерживая меня и одновременно отпирая дверь ключом. Мы попадаем во внутренний двор.
Я хорошо знаю Марэ — моя мать выросла в этом районе, и мы часто гуляли по его улицам, когда бывали в Париже, — но этого дома я не помню. Он покосившийся и мрачный. Вместо электрической лампы — старинный фонарь над дверью. Пахнет лошадьми. Мы поднимаемся по лестнице на третий этаж.
В квартире Амадея холодно и чем-то воняет, зато просторно. Стены в трещинах, потолочные балки в паутине.
— Присядьте, прошу вас, — говорит Амадей. — Вы и впрямь нездоровы.
Он подводит меня к большому деревянному столу и отодвигает стул. Я сажусь и закрываю глаза, пытаясь справиться с головокружением. Амадей зажигает свечу. Я спрашиваю:
— У тебя есть кофе?
Он отвечает, что сейчас принесет, и гремит посудой. Проходит несколько минут. Я берусь за край стола, делаю глубокий вдох и открываю глаза.
Прямо передо мной — гусиное перо. Рядом полная чернильница. Чуть дальше лежит газета «Насиональ». На ней дата: 14 прериаля III. Я пытаюсь в уме пересчитать — в переводе на наше летоисчисление получается второе июня тысяча семьсот девяносто пятого. День после смерти Алекс. Шесть дней до смерти Луи-Шарля. И я все еще уговариваю себя, что это киношный реквизит.
Амадей ставит передо мной плошку с горячим кофе. Я благодарю его, делаю глоток и осторожно ставлю плошку назад на стол. Она выглядит антикварной, как и столешница, по которой разбросаны рукописные ноты. Я читаю их: это старинное рондо. На краешке страницы инициалы — «А. М.». И я вдруг вспоминаю, где уже видела Амадея, — на портрете, в старинном особняке возле Булонского леса.
— Ты Малербо, да? — шепчу я и ужасно боюсь его ответа.
Он улыбается.
— Да. Прошу прощенья, что не представился раньше. Приходится соблюдать осторожность: ведь никогда не знаешь, кто может подслушать. Амадей Малербо. К вашим услугам.
— Нет, — говорю я, и голос мой дрожит. — Нет, этого не может быть. Амадей Малербо жил двести лет тому назад!
Тут все плывет, и я начинаю падать со стула. Амадей подхватывает меня и тащит через всю комнату к кровати.
Что со мной? Отчего такая ужасная слабость? Наверное, опять накрывает из-за таблеток. Или катафилы что-нибудь подсыпали в вино? Амадей стягивает с меня сапоги. Меня трясет. А вдруг это он все подстроил?
Бьют часы. Потолок кружится все быстрее. Амадей склоняется надо мной, что-то говорит, зовет, кричит, но все это как будто в другой жизни. Его лицо расплывается и тает.
