7 мая 1795
Я почувствовала чей-то взгляд. Кто это? Я оглянулась, но никого не увидела. Близилась полночь.
По пустым дворам Пале-Рояля полз туман. Я пыталась почитать Вольтера пьяному гуляке, но он предпочел высокой страсти страсть низменную, в объятьях костлявой шлюхи под колоннадой.
Часы на башне пробили полночь. Я наклонилась, чтобы поднять шляпу с монетами, — и вдруг разглядела блестящий золотой луидор среди тусклых су. Я стала озираться. Человек, бросивший луидор, должен был стоять неподалеку, скалиться и манить меня пальцем, как случалось уже не раз. Актрис часто путают со шлюхами. Но вокруг не было ни души.
Я представила, сколько всего можно купить на эту монету: кусок печеной утки, шерстяные чулки, унцию гвоздики — я люблю жевать гвоздику. Казалось бы, такие мысли должны согревать. Но меня била дрожь. Я торопливо собрала заработанное и поспешила прочь из Пале.
Какое-то время я шла по Сент-Оноре, потом свернула на Сент-Анн. Туман бледными пальцами обвивал фонари, скрадывая свет. Я прошла мимо клуба якобинцев со спящими окнами, потом повернула на Милль — узенькую улочку, где едва могла проехать телега.
И тут услышала шаги за спиной.
Это был он — тот, кто бросил мне луидор. И он, конечно же, хотел, чтобы я отработала деньги. Я развернулась, готовясь дать отпор.
— Кто здесь? Кто вы? — закричала я. В ответ тишина. И я решила, что это пьяница Бенуа с кухни «Фуа» вздумал надо мной пошутить.
— Бенно? — Опять тишина. Только шаги. Размеренные. Неторопливые. Уверенные, что достигнут цели. Если не сегодня, то завтра. Если не завтра — все равно скоро.
Уже тогда он следил за мной. Оценивал. Присматривался. Ждал.
Я чувствую на своем плече чью-то руку.
— Блин!.. — вскрикиваю я и чуть не роняю дневник. Это мальчишка, Готов-Ко-Всему Младший. — Извини, — смущаюсь я. — Что ты хотел?
— Вас зовут, — отвечает мальчишка. — Вон там, видите?
Я смотрю, куда он показывает. Побитое синее «Рено» на светофоре сигналит вовсю. Водитель, высунувшись из окна, машет мне рукой.
Это Виржиль. С его теплыми кофейными глазами и таким прекрасным лицом. И бархатным голосом. С ним в машине сидит Жюль. Спокойно, приказываю я себе, — но спокойствие дается непросто, когда сердце бьется на шесть восьмых.
— Я скажу, что вы за нами, — обещает мальчишка. Должно быть, он бойскаут.
Я успеваю пройти всего несколько шагов к перекрестку, когда Виржиль кричит:
— Лови! — В мою сторону летит компакт-диск в прозрачной коробочке. Я ловлю.
— Что это?
— Лучшие стихи в целом мире.
— Твои, что ли? — спрашиваю я — и чувствую себя дурой.
Виржиль закатывает глаза. Жюль начинает ржать.
— А как же айпод? — спрашиваю я.
— Дома оставил. Прости. Закину тебе сегодня, обещаю. Ты решила катакомбы посмотреть?
— Ну да.
— Дело хорошее, — кивает Виржиль.
Жюль начинает выть как привидение. Светофор загорается зеленым. Машины трогаются с места. Все, кроме машины Виржиля. Ему начинают сигналить.
— Ты будешь у Реми? — кричит мне Жюль.
Я качаю головой.
— Самолет в воскресенье.
— Ну так отмени его! — кричит он в ответ.
— Не могу, — отзываюсь я, надеясь изобразить сожаление — но получается отчаяние, — и смотрю при этом не на него, а на Виржиля.
