– Но вы еще не сказали, что намерены делать вы лично… Пойдете в политику? Вернетесь в Испанию? Маркиз де Санто-Амаро неоднократно справлялся о вас, а я, к сожалению, ничего не мог ему сообщить.
– Я пока не решил.
– И это совершенно правильно, черт возьми! – Улуа собрался похлопать Мартина по плечу, но вовремя остановился. – Это как раз тот случай, когда следует пожать лавры, верно ведь? Воспользоваться успехом, не так ли? Плодами победы.
– Может быть.
– Сеньор Гаррет – сведущий горный инженер, – пояснил Улуа своему спутнику и вновь обратился к Мартину: – А к прежней своей профессии обратиться не думали?.. Если надумаете – помните: двери «Нортеньи» открыты для вас, как всегда.
Мартин усмехнулся.
– Конечно-конечно, – медленно произнес он. – Как всегда.
Улуа опять показал тростью на здание дворца:
– Вы в самом деле не можете поспособствовать благоприятному решению наших дел? – И беглым, но многозначительным движением тронул карман пиджака. – Не сомневайтесь, что… – Он осекся, наткнувшись на взгляд Мартина, и поспешно пошел на попятный: – Вы меня неправильно поняли. У меня и в мыслях не было…
Мартин продолжал смотреть на него очень серьезно, хотя его так и подмывало расхохотаться. Придвинувшись ближе, он сказал негромко, доверительно:
– С вашего разрешения, я объяснюсь с вами на языке, который использую последние полтора года.
Мексиканец был сбит с толку:
– Конечно-конечно. Слушаю вас.
– Хочу попросить вас об одной услуге.
Улуа при этих словах оживился:
– Разумеется… Я всецело к вашим услугам.
– В таком случае, дон Эмилио, не откажите в любезности пойти на…
В дверь номера постучали, и посыльный протянул Мартину письмо. Сунув мальчику чаевые, он вскрыл конверт, где лежала сложенная вдвое четвертушка бумаги с кратким посланием – три строчки и подпись. Прочитав и перечитав, он какое-то время сидел неподвижно. Потом направился в ванную, на совесть выбрился, вымыл голову. Накануне в «Интернасьонале», фешенебельном магазине на улице Такуба, он сделал кое-какие покупки и теперь надел сорочку с мягким воротником, костюм цвета каштана, повязал галстук, сунул в карманчик жилета старые серебряные часы, продернув цепочку через нижнюю петлю. Хотя в городе было относительно спокойно, все же следовало принять меры предосторожности. Он сделал выбор не в пользу тяжелого кольта 45-го калибра, а повесил на ремень под жилетом незаметную кожаную кобуру с «орвеа», удостоверившись предварительно, что все пять гнезд в барабане заполнены. Потом с мягкой шляпой в руке постоял перед зеркалом, пытаясь узнать себя в этом человеке – худощавом, загорелом, с отметиной на правой скуле, с недоверчивым взглядом. Впервые с тех пор, как он бежал из Мехико после переворота генерала Уэрты, Мартин оделся «comme il faut» и в новом обличье чувствовал себя странно. И даже неуютно.
В мексиканской столице стоял погожий день под синим необозримым небом с перистыми облачками, плывшими над вершинами вулканов, как клочки ваты. Мартин вышел из отеля, надел шляпу, взглянул на часы и неспешно зашагал по улице 5 Мая. Бросалось в глаза, что праздничная атмосфера первых дней исчезла: многие магазины были закрыты, а в людской сутолоке на улицах ощущалось некое напряжение. Кое-где стояли вооруженные патрули, с которыми прохожие старались как-то разминуться. В городе, где исчезла жандармерия, трудно было понять, кто из этих людей с оружием отряжен охранять порядок, а кто действует самочинно. Последних становилось все больше, и их начальство примером служить не могло: число пьяных драк, насилий и грабежей возрастало день от дня. Революция сбросила маску дисциплины и дружелюбия: ширились репрессии против приверженцев генерала Уэрты и даже Венустиано Каррансы. Уже вторую ночь трещали выстрелы в некоторых кварталах и гремели залпы на кладбищах.
На углу улицы Филомено Маты Мартина остановили. Три человека приличного вида стояли у стены, покуда одни революционеры держали их на прицеле, другие обшаривали: у одного только что отобрали часы. Мартину грубо приказали встать рядом с задержанными. Приказал, тыча стволом карабина в самое лицо, сапатист с патронташами поперек груди, в сомбреро с опущенным полем, затенявшим темное лицо с индейскими чертами и злобными глазами.
– Куда пер?
Мартин показал на Аламеду:
– Вон туда.
– Туда прохода нет. Никого не пропускаем.
– Я из Конвенции, – сказал Мартин.
При этом он одной рукой доставал документы, а другой отводил в сторону полу пиджака, показывая кобуру на поясе, потому что лучше самому предъявить оружие, чем ждать, когда обшарят и обнаружат.
– Северная дивизия, – добавил он.
По тому, как сапатист изучал картонку с изображением мексиканского орла, Мартин понял, что читать тот не умеет.
– А как звать вашу милость?
– Мартин Гаррет. Там же написано.
