— Будь все в прошлом хорошо, оно бы и не менялось в будущем (слова Вуди Харельсона из фильмов «True detective»), — глубокомысленно заявил Антикайнен.
— Тебе нужно время на размышление? — улыбнувшись, спросил Отто.
— Я готов, — со вздохом ответил Тойво. — Чего тут думать?
Они разошлись, наметив договоренность о дальнейших действиях. Антикайнен шел к себе на квартиру и думал, что все вокруг изменилось в один момент. Мир был другим до этой встречи, но определить, лучше он был или хуже можно только в сравнении. А чтобы сравнивать — надо просто жить. Однако и улицы, и люди на них, и даже вороны на деревьях сделались какими-то чуточку неправильными и оттого — непонятными. Хотя, казалось бы, что может быть непонятного в вороне?
Организаторские способности у Антикайнена были незаурядные, поэтому с ним вместе в «революцию» из шюцкора ушли единомышленники — молодые парни, негласно принявшие верховенство Тойво. Конечно, пришлось выучить все эти модные революционные словечки: «интернационал», «эксплуататоры», «всеобщее равенство и братство», «пролетариат» и «булыжник — орудие пролетариата». Но старшие товарищи — евреи, щерящие глаза в очечках — допускали в революционную организацию только тех, кто в свою речь мог свободно вставлять именно этот лексикон. Для дальнейшего продвижения по революционной лестнице необходимо было прочитать «Капитал» — книгу бородатого дядьки Маркса, выпущенную его корешем бородатым Энгельсом. Для парней в пятнадцатилетнем-шестнадцатилетнем возрасте это было уже перебором, поэтому ни на что большее они не претендовали.
Но Тойво разжился этой книгой и для начала принялся ее читать в туалете, когда приспичит. Давалась она тяжело, зато прочие процессы под нее осуществлялись очень даже легко.
Действительно, опыт дворовых битв очень помогал юным революционером. Они двигали в городе «подрывную литературу», перевозили значительные суммы в мелких купюрах, составляли планы полицейской активности и всегда стояли на шухере у старших товарищей, чем бы те ни занимались.
Союз социалистической молодежи не принимал участия в террористических действиях, ни боевики, ни бомбисты в его рядах не числились. Да никто, в принципе, нагнетать обстановку, как иной раз случалось в самой России, не пытался.
Казалось бы, совершенно революционные взрывы на «адских машинках» полицейских, государственных и иных чиновников при ближайшем рассмотрении носили отчетливо коммерческий «заказ».
Не разрешил городской голова установить сеть рюмочных на пути следования рабочих от заводской проходной к жилым кварталам — его разнесла на кусочки восторженная гимназистка при помощи спрятанной в футляре от тортика бомбы. Нет человека — нет проблем. Зато рюмочные взросли, как грибы. Кому охота с «революционерами» связываться?
Разве что другим революционерам, из другого крыла революции. Их бомбисты, не сумев вовремя подготовить гимназистку или студента политеха с пылающим взором, обратились к подготовленному и проверенному подпольщику с десятилетним стажем, к товарищу Камо. Тот за деньгу малую экспроприировал всю месячную выручку от всех рюмочных в момент передачи ее в российский банк. Взял пистолет системы наган и перестрелял к чертям собачьим всех коллег-революционеров, сдававших еврейским банкирам очень крупную сумму в рост. Попутно, конечно, и прочих посетителей перебил, и служащих, а потом патроны кончились. Изъял всю наличность, погрузил ее на извозчика — и был таков. Хорошо, хоть оговоренную сумму нанимателям своим для развития революции отдал, а то ищи потом товарища Камо по всему Нахичевани!
В Финляндию радикальные революционеры предпочитали приезжать на отдых. Их лидеры — в Швейцарии, в Ниццы, а народ попроще — в Котку и Турку. Вроде бы и за границей, а, вроде бы, и в России. По крайней мере, дороги хорошие, не надо в грязи утопать.
Бывало, что их встречал Тойво со своей бригадой. Вытаскивал на вокзале в Гельсингфорсе мертвое тело, благоухающее алкоголем, и тащил в укромное место, где тело оживлялось посредством вливания внутрь живой воды крепостью в сорок, как то водится, градусов и бодрящим массажем специально подготовленной для этого дамы, именуемой в узких революционных кругах, как «профурсетка». Или две профурсетки, или, даже, три.
Тут же вились полицейские шпики, с которыми можно было сходить в соседний буфет и выпить кофе, либо пива.
— И чего я здесь не видел? — говорил шпик.
— Погоди, сейчас еще твой начальник заявится, — криво ухмылялся Тойво.
