Принимая во внимание то, что а) это лишь повесть[7] и б) действие происходит так далеко в будущем, что в ней практически все крайне умозрительно, вы не получите полное сносок послесловие, которое я обычно делаю к текстам подлиннее. Но я проявлю крайнюю небрежность, если не упомяну людей, которые невероятно помогли мне укоренить технику Диаспоры в чем-то более приземленном и не столь напоминающем откровенную фэнтези. Доктор Питер Лоррейн из Центра «Дженерал Электрик» по проведению глобальных исследований – в перерывах между заполнением огромного количества лазерных патентов, зарегистрированных на его имя, и в свободное от профессиональных обязательств время – с невероятной щедростью позволил мне воспользоваться своими знаниями в области лазерной техники и физики высоких энергий, особенно когда дело дошло до экстраполяции тезисов из статьи Крейна и Вестморленда «Возможно ли существование кораблей с черными дырами?», выложенной на arXiv в 2009 году. (Хорошо, ладно, вот вам техническая сноска.)
Я сбился со счета, пытаясь понять, сколько времени провел в беседах с Рэем Нильсоном о компьютерных сетях; Рэй оказался не столь щедр, как доктор Лоррейн, хотя я и старался подкупить его немалым количеством пива, но сделка все равно оказалась выгодной. Взлом задержки появился именно после одного такого полупьяного вечера – и к тому же что-то подобное случилось в реальности на самой заре Арпанета – так что черт с ним, с пивом, идеи были хороши. Надеюсь, когда вы будете это читать, Рэй все-таки разберется с последствиями от декомпозиции моего «Линукса».
И, наконец, Кэйтлин Суит мало знает о физике или компьютерных науках. Но она знает куда больше меня о развитии персонажей; след от ее копытец присутствует в этой истории повсюду там, где дело касается мучения душ, а не техники.
Я глубоко обязан вам всем. Хотя жениться смог только на одной.
Он спал тысячи лет, пока вокруг него разворачивалась вселенная. На человеческий взгляд он мертв. Даже машины едва видят химию, тикающую в этих клетках; древнюю молекулу сульфида водорода, замерзшую в гемоглобиновых объятиях; две недели назад по какому-то метаболическому пути сонно сновал электрон. На Земле, глубоко в скальной породе на полпути к мантии, когда-то существовала жизнь; за то время, которое этим микробам требовалось на один вдох, на поверхности появлялись и разрушались целые империи. Но по сравнению с Хакимом бытие этих крошек пролетало в мгновение ока. (Да по сравнению со всеми нами. Я был таким же трупом еще неделю назад.)
До сих пор не уверен, что воскресить его – такая уж хорошая идея.
Изолинии дрожат в их бесконечном марше вдоль оси Х: молекулы начинают сталкиваться друг с другом, внутренняя температура растет крохотными долями долей. Одинокая искра мигает в гипоталамусе; еще одна, извиваясь, проходит по префронтальной коре (мимолетная мысль, чей срок вышел уже тысячелетия назад, выбралась из янтаря). По какому-то случайному пути тонкой струйкой сочатся милливольты, и начинает дрожать веко.
Тело содрогается, пытается вдохнуть, но еще слишком рано: внутри нет кислорода, чистый H2S гасит машинерию жизни буквально до шепота, вставляя ей палки в колеса. Шимп запускает кислородно-азотную смесь; рои светлячков расцветают в легочной и сосудистой системах. Холодная пустая оболочка Хакима наполняется светом изнутри: красные и желтые изотермы, пульсирующие артерии, триллион разбуженных нейронов пунктиром разбегаются по прозрачному аватару в моей голове. На этот раз вдох уже настоящий. И еще один. Пальцы дергаются, выбивают случайную, неритмичную дробь по дну саркофага.
Крышка, скользя, открывается. Глаза тоже, спустя секунду: они вращаются в глазницах, но никуда не смотрят, все еще в тумане деменции от воскрешения. Он не видит меня. Только приглушенный свет и расплывчатые тени, слышит слабое подводное эхо от машин поблизости, но его разум пребывает во власти прошлого, и настоящее в него еще не проникло.
Язычок, сухой как кожа, мелькает над его верхней губой. Из отверстия в язычке появляется питьевая трубка и тыкается в щеку Хакима. Он хватает ее ртом и начинает сосать, рефлекторно, как младенец.
Я склоняюсь над ним, вхожу в область того, что сейчас может сойти за его поле зрения, и произношу:
– Воскресни, Лазарь.
Это его цепляет. Я вижу, как неожиданно фокусируется его взгляд, вижу, как где-то за глазами пробуждается прошлое. Вижу, как от звука моего голоса загружаются воспоминания и слухи. Путаница испаряется; что-то куда острее занимает ее место. Хаким пристально смотрит на меня из могилы, его глаза тверды, как обсидиан.
– Ах, это ты, урод, – говорит он. – Поверить не могу, что мы до сих пор тебя не убили.
