Пройдя несколько лестниц и пустых коридоров, мы вернулись к моим покоям. Юмэ оставил меня у входа. Я вошел, и тяжелая дверь с лязгом захлопнулась за мной. Бросив шинель на спинку стула, я обнаружил у стола тележку с едой. Надеясь, что меня оставили в одиночестве, я отсоединил свой терминал и положил на стол. Вызвал на экран текст «Первых императоров» Импатиана – биографию одиннадцати правителей. «Историю Джаддианских войн» я закончил, пока был заперт в приемной Сагары. Я включил аудиопроигрывание, и вскоре ровный механический голос начал читать книгу вслух. Увлекшись, я достал из внутреннего кармана шинели записную книжку и вернулся к столу. Взял с тележки поднос и поставил на стол. Под железной крышкой обнаружилась незнакомая мне серебристая рыба, зажаренная на масле и деликатно приправленная, с гарниром из фаршированных луком и сыром грибов с красными шляпками. Также мне были поданы горячий сладковатый суп и вино.
Вино. Сколько времени утекло с тех пор, как я последний раз пил вино? Кажется, это было еще до Рустама.
Я сделал глоток.
Вялость, которая охватила меня еще тогда, когда я находился среди лордов, прошла, и мне трудно было расслабиться. Я сомневался, что даже вино прогонит волнение. Но попробовать стоило, несмотря на то что я из предосторожности положил на стол меч, словно столовый прибор.
Я ел медленно, разглядывая картину на противоположной стене и слушая истории Импатиана. На картине были изображены каменный провинциальный дом под вихристым небом, прилепившиеся друг к другу деревья и желтые поля. Неаккуратные, жирные мазки отражали не образ, явившийся художнику, не его видение пейзажа, а частицу его души. Я так увлекся картиной, что прослушал большую часть истории правления императора Виктора Первого. Чистый голос был вроде занавеса, полога, укрывшего весь окружающий мир, оставив меня, подобно Кхарну, созерцать полотно из другой эпохи.
«Домики с соломенными крышами в Кордевилле»[24]. Копия – оригинал погиб вместе с Землей. Я открыл дневник, перелистал зарисовки. Какими плохими они казались в сравнении, какими грубыми и некрасивыми. Какими… незапоминающимися.
Вечность – главное качество великого искусства. Такие работы не зависят от эпохи, они принадлежат всем эпохам сразу, уносят нас из нашего времени, позволяя на миг прикоснуться к вечному. Чтение, картина, еда унесли меня. Спрятали ненадолго от мира, от забот. От Уванари и Гиллиама. От Борделона. От Бассандера Лина и трех погибших на «Бальмунге» аквилариев.
От Джинан.
Переместившись таким образом во времени и пространстве, я не услышал за спиной шагов.
Не почувствовал приближения, пока мягкие руки не обвили мою шею.
За годы ночных нападений на улицах Боросево я часто паниковал при любой опасности, но тем не менее научился и преодолевать панику. Выдохнув носом, я наклонил голову и, схватив одной рукой обвившие меня тонкие руки, другой вцепился нападавшему в шею и дернул вниз, через плечо, чтобы ударить в лицо.
– Стойте!
Голос меня поразил. Это был не мужчина.
Руки женщины обмякли, и я отпустил их, резко обернулся и схватил меч. Клинок не активировал, но был наготове, оценивая ситуацию. Женщина, вне всякого сомнения, была на голову ниже меня. Не знаю, откуда она взялась, ведь входная дверь, как и двери в меньшие комнаты, оставалась запертой. Только моя спальня была открыта, и я вдруг понял, что гостья дожидалась меня там. В постели, судя по растрепанным черным волосам и полупрозрачной белой рубашке.
– Кто вы? – спросил я, не опуская меча.
Неразумные микросхемы терминала не понимали, что происходит вокруг, и продолжали монотонно зачитывать текст Импатиана. Биография императора Виктора заполняла тишину.
Незнакомка потерла шею и стыдливо потупила взгляд.
– Найя, – ответила она густым, как свечной дым, голосом.
Она внезапно подняла глаза, и я вздрогнул. Ее зрачки были в два раза больше обычных, с огромными, голубыми, как чистый лед, радужками. Вид у нее был постоянно удивленный – или постоянно возбужденный.
Женщина, медленно уводя руку от шеи, пропустила между пальцами пряди черных волос:
– Вы меня чуть не поранили.
– Вы застали меня врасплох, – не стал извиняться я.
Благородный порыв, заставивший меня отпустить ее при звуке голоса, иссяк. Я насторожился. Глаза выдавали ее. Она была гомункулом, созданным… для чего? Для постельных утех – ее совершенный облик не оставлял сомнений. Но только ли для этого? Моего деда, лорда Тимона, убила наложница-гомункул. У большинства из них нечеловечность была налицо. Было нечто механическое в том, как они создавались, наделенные специальными функциями для конкретной цели. Впрочем, я – нобиль из пэров – не слишком от них отличался. Но, как Айлекс, я обладал свободомыслием, в то время как у этой женщины в мозгу могли быть заложены какие угодно инстинкты. Несомненно, ее создали превосходной куртизанкой – жеманной, соблазнительной, но абсолютно податливой. Она не могла выбирать, не могла сказать «нет».
Она даже подумать не могла о том, что существует ответ «нет».
