— Ты что, спятила?! А ну стой!
Вечернее солнце растягивает мою тень, делает ее длинной и тонкой. Она здорово смотрится на апельсиновом снегу.
Я отталкиваюсь палками — и лечу вниз.
Палки выпадают у меня из рук, но они мне все равно не нужны.
Вы когда-нибудь убивали человека? Может, хотя бы калечили?
Я — да. Еще в детском саду.
Ему было пять лет. Его звали Тимур. Он плевал мне в кашу и в какао. Он называл меня жирной коровой. Он пихался локтями. Он подговорил против меня всю группу. Тогда я еще не нашла нору моей волшебницы, и некому было мне помочь. Но я справилась сама. Я хотела просто убить его имя. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур… Чтобы оно сдохло наверняка, убивая, я произносила его вслух. При всех. Был тихий час, я встала со своей раскладушки, подошла к тому месту, где он спал, и сказала:
— Тимур.
Он проснулся.
Я сказала:
— Тимур. Тимур. Тимур.
Он заржал.
Они все заржали.
Я сказала:
— Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур.
Они все смеялись. Они кричали:
— Корова свихнулась!
— Ольг Ванна, идите скорее сюда, наша корова с ума сошла!
А я говорила:
— Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур.
Говорила, пока оно не перестало извиваться и дергаться, его имя. Пока оно не застыло бесформенным «мурти-мурти».
Когда я в последний раз сказала «Тимур», мне показалось, что в его глазах я заметила страх. Он почувствовал.
Трудно жить, когда твое имя убито.
На следующий день он был какой-то вялый и грустный — настолько, что даже не лез ко мне. А через день он вообще не явился.
На третий день Ольга Ивановна строго спросила:
— Кто из вас дружит с Тимуром?
И как-то странно оглядела всю группу.
Они все молчали, трусливые твари. Видимо, по ее тону они догадались, что дружить с Тимуром нельзя.
— Ребята, — сказала она уже мягче. — Кто из вас водился с Тимуром? Я не собираюсь вас наказывать. Наоборот, тех, кто признается, я отпущу домой до конца недели.
— Я водился!
— И я!
— И я!
— И я дружил!
— Врешь, ты с ним наоборот дрался!
— Я его лучший друг!
В детском саду объявили двухнедельный карантин.
Тимура мы больше не видели. Ольга Ивановна сказала, что он переехал в другой город. Вторая воспитательница сказала, что он перевелся в другой детский сад. Нянечка сказала, что он заболел.
А я сказала:
— Если кто-нибудь еще будет ко мне приставать — он тоже исчезнет. Потому что я убью его имя.
А одна из девочек сказала, что ее мама сказала, что я умею наводить порчу.
— Что такое порча? — заинтересовались они.
— Это… это такое значит, что к ней нельзя подходить близко.
— Нельзя, — подтвердила я.
— А еще к ней нельзя прикасаться. И разговаривать с ней тоже нельзя.
Больше меня никто не трогал.
С тех пор мне ни разу не удалось повторить этот трюк. Дело в том, что имена — они очень живучие. Они с самого начала практически ничего не значат, они сухие и сморщенные, в каждом имени — лишь маленькая капля живого сока, и ее, эту каплю, очень тяжело выжать до конца.
Но теперь мне это не нужно. Теперь я придумала другой способ.
У меня ведь есть моя волшебница.
…Папа когда-то объяснял мне, что крепления горных лыж реагируют на падение и сразу же раскрываются. Это действительно так. Мои лыжи легко отщелкиваются от ботинок и катятся вниз по склону, каждая — в свою сторону.
Я тоже качусь. Снег мягкий, и мне почти не больно. Жилец Вершин громко орет там, на вершине, но я ничего не слышу, да и не хочу слышать. Какое мне дело.
Я качусь прямо к норе, с боку на бок, с боку на бок. Рядом с норой кто-то сидит, но за этим мельтешением мне никак не разобрать кто. Кажется, гном. Чем ближе я подкатываюсь, тем больше он смахивает на гнома. Он маленького роста, на нем красная шапочка-колпак с помпоном, он сидит ко мне задом, на корточках, и он… он зачем-то копается в моей норе!
— Что ты делаешь?! — возмущенно кричу я и цепляюсь за камни, и за снег, за траву и за корни, чтобы остановиться.
Он вздрагивает и поворачивается ко мне лицом.
Это не гном.
Это внук ведьмы, Ренат. Ренат с недобитым именем. Его рот перемазан шоколадом.
— Это моя гора! — визжу я. — Уходи, это моя гора!
— Гора общая, — нагло огрызается он, но все же поднимается на ноги и мелкой трусцой семенит вниз.
Я наконец останавливаюсь — прямо рядом с норой. На снегу валяются конфетные фантики — от тех шоколадных конфет, что я приносила волшебнице… Я лежу на брюхе и часто дышу.
Когда дыхание выравнивается, я запускаю руку в нору.
Ничего. Пусто. Значит, она уже забрала мое письмо, а ответ пока еще не написала. Возможно, она размышляет. Она ведь очень добрая, моя волшебница, а я просила ее о чем-то… не очень добром. Наверное, ей требуется время.
