Она села за стол, отщипнула от мяса пару волоконец, съела и испугалась: а вдруг уже начался пост? Потеряла счет месяцам и дням, давно – словно целую вечность! – не была в церкви, и упала на колени пред иконой,
Спаситель глядел на нее спокойно и светло, Богородица жалостно улыбалась. Встала Нютка с колен очистившейся и полной надежды.
Устройство жизни в новом месте казалось ей пока неясным, смутным. Она радовалась уже тому, что здесь помимо Синей Спины есть иные люди, что можно обмолвиться словом с кем-то негадким.
– Хороший, – хмыкнула она, вспомнив речи Богдашки.
Как хорошим может быть тот, кто девок покупает, зимой в реку их загоняет, под замком держит? Да еще собирается сделать пакостное – в том была уверена.
По округе давно стелился вечер. Нюткины ресницы смыкались, она смаргивала сон, щипала себя за правый бок и ждала хозяев. А они все не являлись.
– Самое лучшее тебе – кольчуга, сабли, пищали. А я, я чего? Хуже, что ли? – Кто-то разобиделся не на шутку.
Слова его показалось Нютке забавными.
– Ты обещал. Как уезжал, обещал мне… Несправедливо так… – И еще что-то дальше, глухо, не все и расслышать.
Нютка подняла голову. Как сидела за столом, так и заснула, упавши на доски. Шея затекла, на щеке – рукой потерла: так и есть – остались вмятины. Они красы не прибавят.
– Ромаха, угомонись.
Голоса доносились с крыльца, а потом из сеней – братцы наконец явились домой.
– Что говоришь со мною, будто я голопуз какой.
Нютка хмыкнула: «Голопуз и есть». Она встала, оправила рубаху, подвигала руками-ногами, затекшими после сна, да повела плечом.
– Сказано тебе: слово исполню. Найду. – И вот уже загремела щеколда.
Они вошли: высокий, широкий в плечах старший братец и статный младший – и оба уставились на нее с недоумением.
– Плясать собралась, что ль? – печально, вовсе не в лад игривым речам спросил Ромаха.
Нютка – кто ж дернул ее, не иначе черт криволапый – сняла плат с головы и пошла-пошла той дробной походкой, что предназначена для посиделок за околицей, для хороводов, где голубь выбирает голубку. Судьба обделила ее теми радостями, что скрашивают юность, что разгоняют шибче кровь. То сидела в отцовых хоромах в Соли Камской, то работала на злую тетку в Устюге. А забав-то и не сыскать…
И теперь Нютка кружилась вокруг стола, который недавно оттирала с таким усердием, пролетела мимо сундука, мимо лавок, вновь повела плечами, и молодая упругая грудь ее качнулась под рубахой, а пятки в теплых чулках притопнули, тоскуя о сапогах с высокими каблуками. Как бы ими сейчас прищелкнуть, разлиться дробно, на всю округу.
Она обошла всю избу, облетела, размахивая платком, и в каждом движении ее была ярость, обида на судьбу и неотступная жажда любви. Да не пламени, что срывает одежу и насилует, а ровного огня, что дарует тепло и оберегает от зла.
Наконец она тряхнула головой и остановилась в двух шагах – голубка, решившая вспорхнуть с ветки.
Братцы так и замерли у порога, словно увидали какое диво.
Младший даже не совладал с собою, шлепнул по бедру и выдохнул:
– Ай какая!
Нютка хитро улыбнулась ему, даря посул, о котором и сама толком не ведала.
А старший – пляс не потешил его – поднял платок, тот самый, сирейский, яркий, и велел:
– Прикройся.
Она ворочалась, уминала жесткую постель и не могла заснуть.
«Ужели оставят в покое?» – вопрошал один бок.
«Да такого и быть не может», – отвечал второй.
Так Нютка и перекатывалась с бока на бок, тревожно вздыхала.
В избе ни звука, только глубокое мужское дыхание доносилось до ее чуткого уха. На лежанке, что прилажена была у печи, пригрел место Синяя Спина, она и сейчас глядела туда – а вдруг чего удумает… У красного угла под тремя шкурами спал Ромаха, иногда он смешно покряхтывал, будто младенец.
Нютку положили на лавку в бабьем куте – решили уже, что она баба, принадлежащая этой избе, выдали старое одеяло, лохматую шкуру. Без единого словечка, будто в наказание за пляску.
Вдалеке стукнуло, загремело, раздались мужские голоса, озорные, будто не ночь стояла на дворе. Нютке хотелось встать, разглядеть все, заглянуть в каждую избу, поговорить с каждым обитателем острожка. И тут же удивлялась своей глупости.
Она знала о настоящей жизни не так много. Родится девка, вырастет у родителей, найдут ей доброго жениха. Потом свадьба, слезы, дети, счастье. А то, что творилось с ней, вовсе не походило на были и сказки Еремеевны, на посулы матери, на разговоры старших подруг. Заброшенное зимовье, двое злыдней; насильник, обратившийся в мертвеца; урод, купивший Нютку, словно корову…
«Проклята?» – спросила тьму.
А та и не подумала отвечать.
Братцы смилостивились над ней.
– Покажи ей все. Где надо воду брать, где муку. Смекнешь, не дитя, – велел Синяя Спина за утренней трапезой, когда Нютка суетилась вокруг них, наливая из кувшина пиво, собирая кости и разгрызенные хрящи.
– Трофим велел мне жерди рубить на…
– Мое веление исполнишь, а потом делом займешься.
