Рябиновый клин полностью

В общем, страшновато было не только детям.

На перрон в Юже пассажиры вываливались с глуповатым облегчением на лицах.

Южа – в древности Юзга, то есть болото, оно и есть болото, – тоже ткацкий городок, и тоже забавный, домашний такой: тротуары – деревянные настилы. Или памятник возьми: просто крашенный зелёной краской танк Т-34. А посреди города – озеро Вазаль, мелкое, с травянистыми камышовыми берегами, дно топкое, вода чёрная, болотистая, купаться в нём невозможно, да и неохота. Зато на берегу расположились кирпичные корпуса прядильно-ткацкой фабрики в окружении белейших берёз, – деловое средоточие городка. Плюс торфоразработки. Мамин отец, дед Яков, закончил аж четыре класса церковно-приходской школы, и потому всю жизнь до пенсии был там главным механиком.

Но душой дома, главой и тайным диктатором над всей многодетной и многосоставной южской роднёй была баба Валя, Валентина Степановна: очень родная, добрая, всегда смешливо и притворно испуганная: «Ой, пригорело жаркое!» – и чуть не плачет. А жаркое – объедение, пальчики оближешь.

– Мама, ну что вы придумываете, всё очень вкусно, как всегда.

– Да нет, мясо вышло жёстким… я же знаю. И тесто в пирожках – попробуй-ка… совсем не рассыпчатое…

– М-м-м! Тесто вообще особенное!

– Нет, Сонечка, я уж точно тебе говорю: такой неудачи, да к гостям… такого у меня ещё не бывало! Позор, позор на мою голову!

Интересно, что из всех пятерых детей (дочерей трое и двое сыновей) – «вы» говорила родителям только мама, она была старшей. И хотя в детстве Сташек не слишком задумывался над этим обстоятельством, оно казалось естественным: другие-то дети живут тут же, в Юже; кто на соседней улице, кто буквально за углом, до родителей – рукой подать, а мама – вон где, сколько добираться! Это расстояние, так трудно и долго преодолеваемое, и казалось Сташеку в детстве объяснением некоторой дистанции, вот этого самого «вы».

(А потом он просто не вникал, – до того самого дня, когда после маминой смерти явился в Южу – взъерошенный, алчущий правды. А там – с кого этой самой правды взыскивать? Ни деда, ни бабки в живых уже не было. Наугад ехал, выпустить пар, то есть излить родне свою горечь и горе… И неожиданно нашёл всё, чего искал, о чём даже и не догадывался, что переворотило его жизнь, и самого его оглушило, выдернуло с корнем и зашвырнуло туда, куда, как бабка Валя всю жизнь говаривала: Макар телят не гонял.)

А в остальном вся южская родня, вся эта двоюродная и троюродная рать, которой было так много, что повидаться «с сеструхой» они являлись по заранее оговорённой очереди, была шумной, смешливой, общительной и гостеприимной. И щедрой: женщины, все как на подбор, – отличные хозяйки. И то, говорил дед Яков одобрительно, мать не железная, мать – изработанная душа: наготовилась, баста! Теперь сами стряпайте. И стряпали, а как же. Мама тоже становилась к плите, несмотря на протесты бабы Вали: «гостья же!», и сёстры-невестки несли и несли всякую снедь, так что, буфет и стол, и ещё маленький стол на веранде – всё было завалено сладкими пирогами, расстегаями и курниками. Баба Валя всё потчевала, лукаво приговаривала: «Съешь кусочек… с коровий носочек». А мама ему заговорщицки подмигивала…

У мамы были такие длинные гладкие руки и плечи в весёлом сарафане. В Юже она становилась совсем девчонкой, – раздетой, свободной, далёкой от станции и от бати. Она всегда казалась такой молодой, хотя Сташек знал, что мама уже не очень… не слишком молодая. Но думать про это боялся.