Эта короткая фраза ничего не добавила к силе того, что он чувствовал сейчас, лишь что-то оборвала. Словно с нее начиналось уже нечто другое, более важное.
Сейчас его поведут, и дуло винтовки будет смотреть в спину… А потом для него настанет что-то другое, а здесь все останется как было, только уже без него. — Пошли, — буркнул солдат, и они направились мимо слепых темных домов, мимо черных силуэтов рябин и черемух в палисадниках. И Владимиру приходили такие странные мысли, что вот — и станция называется Пречистое, и последний день он провел не с кем-нибудь, а с деревенским батюшкой, и что жизнь, испытывая, напоминает ему, что он не один сейчас. Неужели — все? И это — прощание? Только бы в последний момент не сломаться, не заплакать, не попросить… Этого Владимир боялся больше всего. Поэтому он не заговаривал с солдатом, не просил закурить. А впереди темнел лес. Как знакомы эти места. Сейчас прямо лесом, лесом, и дальше — Любим…
Когда кончились дома и конвоир с арестованным вышли на открытое место перед тем, где начаться лесу, вдруг подумалось: а если побежать? Прыгнуть в сторону, потом бежать, петляя… Но руки связаны — шансов мало… Мысль, допущенная в голову, бешено застучала в висках, и одновременно остро, всем существом Вознесенский понял, как хочет жить. Запахи близкого смешанного леса, травы, реки властно и неумолимо врезались в сознание, будоражили и звали. Еще только вчера ночью он обладал прекрасной девушкой, которая любила его, а сегодня его тело будет лежать среди кустов, никчемное, брошенное на растерзание волкам и воронам.
— Стой! — вдруг остановил его солдат. Владимир понял, что момент упущен.
— Ты из каких Вознесенских? Не любимский ли?
— Батюшки отца Сергия старший сын. А ты… земляк? — Маленькая надежда светлячком блеснула в темноте.
— Да вроде… Володька, что ли? Звонарь троицкий?
У Владимира горло перекрыло. Он не смог ответить, только кивнул.
— Я пацаном к тебе звонить бегал на Пасху, — разулыбался вдруг солдат. — Батюшка твой всем трезвонить позволял в праздник, не то что в соборе… Повернись-ко.
Солдат разрезал штыком веревки.
— А на Пасху-то перед храмом бочки горели… красота! Нигде так нет, как у нас в Любиме! — радостно продолжал бородатый.
Владимир молчал, все еще не веря в чудо.
— Ты, земляк, слышь, лесом иди. Леса-то здешние знавал?
— Охотник.
— Я стрельну пару раз, не бойсь. Ежели охотник — не заблудишься. На-ко.
И конвоир сунул в ладонь Владимиру кисет с махоркой и спички.
— Чей ты? — спросил Владимир уже с опушки. — За чье здоровье свечки ставить?
— Егор я, исправника Богдана Аполлоныча Сычева бывший конюх! — ответил солдат.
…А я один стою меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других…
Доктор Потехин поставил чайник на керосинку, вернулся к столу и продолжил прерванное занятие. Он писал своему давнишнему приятелю, с которым подружился еще в студентах, вел переписку всегда, живо описывая интересные медицинские случаи из практики, и просто делился животрепещущим. Сегодня доктор был особенно взволнован, и от этого строчки выходили неровными, а буквы острыми и стремительными.
Доктор встал из-за стола, потер руки. Подошел к окну, назидательно взглянул, словно кому-то невидимому собирался внушить весьма важную мысль, взял с блюдца кусочек жмыха, положил за щеку и вернулся к письму:
