— А я в родню вам, Леонид Матвеич, и прежде не набивалась. А уж теперь и подавно.
— Это отчего же — теперь-то? Ты вроде женщина свободная, я — тоже. Почему бы нам поближе-то не сойтись? А? Да постой, не бегай, я ведь и догнать могу.
— Некогда мне с вами в догонялки играть. До свидания.
— Вот и я о том же, что нам играться-то. Пойдем, Круглова, прогуляемся в лесок, побеседуем?
— Недосуг, Леонид Матвеич. Извините.
— Или навещает тебя кто, в коммуне-то? Или ты, напротив, решила монашкой стать? Не пойму я что-то…
— Мое это дело, ясно?
— Ясно… На папашу ты становишься похожа, Круглова, с норовом, — усмехнулся Кожаный. — Я ведь с симпатией к тебе, с сочувствием. Ну ладно, председательша ваша вдова, мужа в германскую потеряла. Ну, другие там… тоже вдовы больше, я узнавал. А ты-то! Молодая, незамужняя, кровь с молоком! Не место тебе здесь, Круглова. Мужика тебе надо толкового.
— Спасибо за заботу, Леонид Матвеич, но уж я сама как-нибудь. Прощайте.
Соня обогнула его и побежала к бараку. Зайдя внутрь, тотчас же закрыла щеколду. Прижалась спиной к двери, постояла, переводя дух. Шагов на крыльце не услышала, торопливо пересекла длинный коридор, толкнула последнюю дверь.
— Что это ты запыхалась, будто за тобой гнался кто? Мать только что уложила ребенка и теперь штопала детские штанишки.
— Ленька Кожаный, — вздохнула Соня, стаскивая с ног тяжелые сапоги. — Принесла нелегкая!
— Господи! — Мать прикрыла рот ладошкой. — Что теперь будет?
— Ничего не будет. Покрутится, покрутится, да и уберется восвояси. Ну как она? — Соня кивнула на кровать.
— А что ей? Наелась и спит. Ты бы, Соня, помирилась с отцом. Ну поорет, поорет да и простит. Все же малышке повольготней в большом-то доме да и посытней. Что она у тебя, как теленок все равно что, в яслях!
— Мама, я не вернусь. Здесь я сама себе хозяйка, а дома что? Всю жизнь слышать, что без мужа родила? Упреки одни да выговоры? Нет уж, довольно.
— Будто плохо тебе у отца-то жилось. Ты вот в передовицы вышла, на работе первая, а кто тебя всему научил? Откуда ты такая ладная-то?
— Да, я благодарна вам с папой и все понимаю, но… не смогу я там больше. Мне все там напоминает о нем!
— Ну так что ж теперь, всю жизнь собираешься незамужней вдовой вековать? Нельзя так, Соня.
— Можно. Мне никто не нужен. Понимаешь? После него — никто. С ним никто не сравнится. Таких, как он, больше нет.
— Откуда ж им взяться? Перестреляли таких-то…
— Молчи! — Соня оглянулась на дверь. — Никто здесь не знает, кто Варенькин отец, мама, и что с ним стало. И не узнает, поняла?
— Всю жизнь таиться станешь?
— Да. И ты не смей говорить никому.
— Даже отцу Сергию?
— Тем более ему. Нельзя это теперь, мама. Ты о Вареньке подумай. Вырастет она, а ей скажут, что она дочь расстрелянного врага и внучка попа. Затравят.
— Грех это, Соня! Что ты говоришь-то хоть? Как у тебя язык-то поворачивается?
— Так и поворачивается. Просто я понимаю, что происходит, а вы с папой — нет.
— Куда уж нам. Мы теперь кулаки. Твоя дочка еще и внучка кулака, ты забыла, как нас Ленька-то Кожаный окрестил?
— Нет. Она дочь бригадира комсомольской бригады и зовут ее Варвара Коммунарова.
— Вон как… Железная ты, Сонька, вроде как и не моя. Вся в отца.
Мать неодобрительно покачала головой. Не о такой доле для дочери она мечтала. А уж внучку как жалко! Так и ездит тайком от мужа, навещает кровиночку. То маслица отвезет, то меда. Данила о блудной дочери и слышать не хочет. Упрямые оба как бараны. Кругловская порода.
Варвара дождалась, когда разъедутся гости, и засобиралась в дорогу. Соня взяла на руки дочку и вышла проводить мать. На околице расстались — мать расцеловала внучку, забралась на телегу и стегнула лошадь. Она не обернулась ни разу на том отрезке пути, до леса. Соня чувствовала, что мать уезжает с обидой, что в каждый свой приезд она лелеет надежду на возвращение дочери, и с каждым разом надежда эта для нее тает. Мать занимается извозом и, прикрываясь этим, умудряется тайком от мужа навещать дочь. И после каждого перерыва замечает неумолимые перемены, происходящие в Соне.
