Ася слушала и старалась не смотреть на него. Смотреть было еще больнее, чем слушать. Все в нем — губы, янтарные пронзительные глаза, даже то, как он наклонял голову при разговоре, — все напоминало ей о сыне. Все напоминало ей о нем самом, прежнем. Она не могла находиться рядом с ним — его волнение, его нервное напряжение передавались ей, она словно находилась рядом с паровозной топкой. Ее руки горели, лицо горело. А он был бледен. Она отвернулась.
— Все эти годы, что бы ни происходило со мной, я помнил о тебе.
— Зачем ты мне все это говоришь? Зачем мне это теперь?! Уходи, я не хочу этого слышать, понимаешь? Мне больно! Уходи.
Она торопливо пошла, а потом побежала. Она бежала почти до самого дома.
Завидев чинару, пошла тише. Нужно выровнять дыхание. Нужно привести себя в порядок. Нужно положить этому конец.
Весь остаток дня внутри ее что-то происходило. Словно все ее процессы жизнедеятельности, проходившие последнее время в замедленном, спящем ритме, вдруг проснулись и потекли с другой скоростью.
Алексей примчался с цветами и радостным известием — Артем приезжает, завтра встречать. Ася осталась холодна к новости. С удивлением она прислушивалась к себе.
Весть, что к Вознесенским приезжает брат с женой, быстро облетела дом. Встречать гостей на террасу выбежали Зульфия, Айгуль и Усман, дети облепили чинару.
— Едут, едут! — закричали с верхних веток.
Арба, переваливаясь, подползла к воротам. Первым появился Алексей, за ним — широкоплечий, возмужавший Артем под руку с маленькой стройной женщиной, в облике которой мелькнуло для Аси что-то неуловимо знакомое. Что-то из детства. Вот женщина повернулась, взглянула на облепленную детьми чинару, и Асе показалось, что это фрау Марта вышла, чтобы сделать замечание.
Ася стояла на террасе в совершенном замешательстве, пока Артем не подхватил ее на руки, не закружил по двору:
— Ну что, наша команда в сборе?!
— Эй, медведь! — усмехнулся Алексей. — Не помни жену, она у меня женщина хрупкая.
— Ну ведь свою-то я не помял. — Артем бережно опустил невестку на землю рядом со своей супругой. Женщины взглянули друг на друга.
— Здравствуй, Ася.
— Эмили?!
Алексей разулыбался. Асино удивление было первой сильной эмоцией со времени смерти сына. Он тревожился за жену. Приезд семьи брата — это то, что необходимо сейчас им обоим.
— Сюрприз удался! — рокотал Артем.
И вот уже в суету включены все обитатели дома — дети таскают с арбы узлы и баулы, Айгуль и Усман накрывают дастархан в тени чинары. Плов, лаваш, разговоры ни о чем и обо всем сразу.
После, на террасе, сидя по-восточному на курпачах вокруг кальяна, Вознесенские говорят о том, чем наполнены были для них эти годы. И оказывается, что в несколько лет может вместиться так много, что только диву даешься. А то, что пережито как страшный кошмар, теперь, в теплой компании, вспоминается как приключенческий эпизод, и всем смешно. И спирт, привезенный Артемом, толкает Асю на то, что она выдает тайну — свой поход на свадьбу и появление разбойников в женском платье. Эмили слушает, открыв рот, Артем качает головой, а Вознесенский сердится, ворчит, но Асю не обманешь: в его глазах спрятаны любовь и надежда — жена оттаивает, оживает.
— Она у меня ничего не боится, — хвастается Алексей. — Она в Средней Азии как у себя дома.
— А я такая трусиха, — признается Эмили. — После смерти папы каждого шороха стала бояться.
— Не будем о грустном! — Артем нежно обнял хрупкую Эмили. — Предлагаю тост за наших женщин. Думаю, не так уж важно, смелая твоя жена или трусиха. Главное, чтобы она была надежной и преданной. За вас, дорогие.
Глаза у всех блестели.
— Артем! — воскликнула Эмили. — Ты совсем забыл — мы привезли фотоаппарат!
Ася поднялась:
— У меня предложение. Минуточку.
И вот на террасе появляются восточные одежды — халаты из хан-атласа, чалмы, тюбетейки. Зульфия приносит бронзовую посуду.
Из баулов извлекается чудо-аппарат — гармошка на треноге. Артем долго настраивает. Все облачаются в восточные одежды…
Снимок будет потом кочевать вместе с хозяевами в добротном альбоме — кожаном, умеющем хранить запах времени. Фотография передаст очарование жаркого восточного полдня, радость встречи, молодость и печаль. Мужчины на снимке сдержанно веселы. Алексей загорелый — кожа бронзовая, одного оттенка с кальяном. У Артема усы, как у командарма Буденного. Он смотрит в камеру немного хитровато. Эмили старается изобразить восточную женщину, но являет собой строгую матрону. Даже тюбетейка не помогла. Августина выделяется из общего настроя глазами. Они что-то таят. И на лице печать пережитого, никаким маскарадом ее не спрячешь.
Однажды, когда женщины вдвоем отправились к ручью за водой, Эмили, наблюдая, как в кумган тонкой струей бежит чистая вода, спросила:
— Ася, скажи… ты очень сердилась на меня за ту сцену… когда Алексей к тебе сватался?
Ася забрала кувшин, освобождая место для Эмили.
— Нет. Я быстро забыла.
— Ты любишь его?
Эмили не смотрела на Асю, но вся ее поза говорила, что она ждет ответа.
— Теперь… конечно. А ты Артема?
