Соня порывисто обняла подругу и с готовностью всплакнула вместе с той, но втайне облегченно вздохнула: не Владимир! И горе, совершенно искреннее горе, перевитое с тайной радостью, неприятно разлилось в душе.
— Он найдется, Мари. Будем молиться. Помнишь, как мы маленькие были и молились перед экзаменом?
— Да, да, мы все молимся, но ведь испытания… Если это нам испытания, Софи? Боюсь, мама не выдержит. Трое сейчас там.
— От Владимира… было письмо?
Сонечка вновь втайне порадовалась, что разговор так удачно перешел на Владимира. Она уже забыла то злополучное расставание и теперь вновь искренне верила, что новая встреча неизбежно и счастливо соединит их.
— От Володи… да. Хочешь прочесть?
— Конечно! Вот… я ему связала. Посмотри, ничего?
— Думаю, он будет доволен.
Соня с жадностью принялась читать.
Володя писал о войне бодро, легким слогом. Он описывал походный марш, которым полк его переправлялся из одного пункта в другой.
— Что же он ничего о себе не пишет? — огорченно спросила Соня.
— Ты знаешь, Софи, мне кажется, Володя пишет только хорошее, чтобы не огорчать родителей. Он их всячески подбадривает, знает, что им тяжело. Другое дело — Артем. Тот работает в госпитале, он волей-неволей касается ужасного. Вот недавно обмолвился — «участились случаи самострелов среди солдат».
— Самострелов?
— Это когда солдат отстреливает сам себе пальцы на руке, чтобы не воевать.
— Кошмар!
— Мы можем только догадываться, что им приходится испытывать там…
— Мари… знаешь, я хочу тебе признаться в одной вещи. — Софи оглянулась на дверь, Маша придвинулась ближе к подруге. — Я долго думала о том, что сейчас война и все они… солдаты, офицеры… Все они испытывают лишения, а мы сидим здесь…
— Я понимаю, о чем ты, — подхватила Маша. — Но что мы можем? Ведь не можем мы с тобой отправиться воевать?
Соня вздохнула:
— Конечно, воевать нас не возьмут. Но я читала в газетке, в Петербурге открыли курсы сестер милосердия. Я бы смогла! Если бы только отец…
— Соня, об этом не может быть и речи. Данила Фролыч ни за что тебя не отпустит, ты сама это знаешь.
— И все же есть случаи, когда женщины воюют наравне с мужчинами!
— Софи, даже не думай об этом!
Соня покраснела от досады. Подруга права. Тысячу раз права. Отец суров и не потерпит никакого своеволия. Он откупил от мобилизации старшего сына, и теперь то же предстояло со средним. Вчера, не стесняясь начальника воинской команды, отец на площади возле своего трактира ругал воинских начальников, великого князя и германского кайзера заодно:
— Они пирог не поделят, а я — свое отдай? Благо бы воевать умели, губошлепы! Развели тягомотину! Тянут резину!
Вечером к Кругловым заявился новый исправник, пенял отцу за его неосторожные слова и предупредил:
— Впредь поаккуратней бы, Данила Фролыч. Вы, конечно, человек в городе значительный, но и время теперь особенное. Как бы чего не вышло…
— А мне время не указ! — отрезал отец. — Что думаю, то и говорю. В чужой стране нечего делать, а в своей делов невпроворот! Довоюемся, скоро жрать нечего будет! По миру пойдем! Обнищала Рассея донекуда! Сколь еще в войну-то играть станем?
— Ну, вы-то, Данила Фролыч, не скоро по миру-то пойдете, — усмехнулся исправник, разглаживая усы. — Ваши-то дела небось в порядке?
— Потому, что я — хозяин и свои интересы блюду. А в войне Антанты, господин исправник, я своих интересов не вижу. Народу-то сколь положили! Мужиков-то! Скоро девку замуж не за кого отдать станет!
