Она почувствовала недомогание еще днем, во время дежурства, но не придала этому значения. Вечером, зайдя переодеться в холодную, Ася внезапно почувствовала резкую боль и поняла, что не сможет сделать ни шагу.
Не дождавшись девушки к чаю, барыня послала на ее поиски ключницу та и нашла на полу в холодной скрюченную от боли Асю. Поднялся переполох, послали за доктором. Слава Богу, Грачев оказался на операции, и на зов ключницы явилась Елена Павловна.
Женщина вошла, глянула на распластавшуюся свою помощницу, увидела явно обозначенный сквозь складки одежды живот и бесстрастно заявила:
— Да она у нас сейчас родит.
Елена Павловна отодвинула ошарашенных барыню и ключницу, подхватила роженицу и, на ходу отдавая распоряжения, повела ее в комнату. Сонную Марусю отправили за полотенцами, ключница побежала за водой. А барыня велела принести свое кресло в комнату роженицы и вознамерилась присутствовать на родах лично, дабы руководить своей бестолковой и нерасторопной прислугой. Судя по всему, Софью Аркадьевну не слишком поразил тот факт, что Августина оказалась на сносях, — пожилая женщина много чего повидала на своем веку. Но вот когда Елена Павловна стащила с Аси больничное платье и сняла медальон, который машинально передала Софье Аркадьевне, та вдруг затихла в своем кресле, склонилась над вещицей, и, когда подняла голову, лицо ее преобразилось — на нем читалось потрясение, которое она никому из присутствующих не объяснила.
Ася об этом не знала. Эти важные минуты своей жизни она переживала обособленно — не видя и не слыша ничего вокруг. Боль и короткие передышки, в которые она словно проваливалась в небытие. Снова боль, и она, стиснув зубы, пытается выполнить указания Елены Павловны. Кто заходил, выходил, кто был в комнате — ничего этого она не замечала. И когда под утро наконец Ася услышала настырный, словно обиженный крик младенца, она закрыла глаза и отвернулась к стене, совершенно обессиленная.
В это утро она не обнаружила пропажу медальона. Ей принесли завтрак, и она с аппетитом съела большой кусок теплого пшеничного хлеба с маслом и яйцо всмятку, выпила чаю с молоком. Вошла сияющая Маруся, держа, как куклу, тугой сверток с младенцем.
— Мальчик, — сказала она, словно хвастаясь.
Следом вошла ключница, как и внучка, сияя сдержанной радостью.
— Кормить пора. Молоко-то прибыло?
Ася неумело приложила ребенка к груди. Он потешно сосредоточился, напряг лобик и стал жадно тыкаться в поисках еды. Ася помогла, он больно уцепил сосок и жадно зачмокал. У мальчика были темные волосики, спускающиеся на лоб славным завитком, и серо-коричневые, как земля, глаза, которые он жмурил от удовольствия, чмокая.
— Ну, позовешь, коли что понадобится, — сказала Саввишна, не дождавшись от Аси ни слова. Маруся тоже ушла.
Ася любовалась сыном и находила, что он необыкновенно красив, когда в комнату вошла Софья Аркадьевна и, усевшись в свое кресло, как Асе показалось, стала ждать объяснений.
— Вы на меня сердитесь? — спросила Ася.
Софья Аркадьевна словно не расслышала вопроса. Она раскрыла на своей дрожащей руке какую-то вещицу и, протянув ее Асе, строго поинтересовалась:
— Откуда это у вас?
— Мне подарил отец. Я думаю, что это портрет моей матери.
Старушка помолчала, строго поджав губы.
— Теперь, Тина, вы расскажете мне о себе все, что вы помните. Это очень важно.
Ася рассказала о своем детстве, об отце, о рождественской открытке для Нинель. И пока она говорила, Софья Аркадьевна смотрела на нее и не перебивала. Смотрела она так, будто слушала глазами, — все Асино повествование отражалось на ее морщинистом породистом лице, а глаза словно искали чего-то еще, того, что за словами Аси видела эта старая женщина.
Когда Ася замолчала, Софья Аркадьевна некоторое время безмолвствовала, губы ее, сжатые в неровную линию, вздрагивали. Затем барыня поднялась и сказала:
— Я распоряжусь, чтобы для тебя и ребенка приготовили другую комнату.
Войдя в ту комнату, Ася сразу увидела портрет на стене. Это был портрет, в точности повторяющий медальон. Вернее, медальон был миниатюрной копией портрета. Теперь Ася точно знала — это ее мать. С замирающим сердцем она ходила по комнате, хранящей вещи ее матери. Вероятно, здесь все оставили так, как было при ней. На комоде стояли часы в тяжелой серебряной оправе и несколько фарфоровых статуэток — фигурки пастушек и пастушков. У окна было небольшое бюро с чернильницей. Ася живо представила, как, сидя за бюро, мать писала открытку той самой Нинель. Как же Асе остро захотелось узнать все о матери! Что она читала по вечерам, какие носила платья, о чем разговаривала с подругой, где любила гулять…
Но Маруся несла ей сына. Подошло время кормления.
