Новая книга свердловского литератора, известного читателю по книге «Не троньте лошадей», знакомит с миром подростка, с его увлечениями, интересами. Автор стремится помочь читателю определить грань, которая разделяет добро и зло, правду и неправду, творческое и потребительское отношение к жизни.
Утром мы запускали ракету. Я заметил, что утром ракеты взлетают гораздо выше, чем в другое время. Это, наверное, потому, что утром настроение хорошее, пока еще никем не испорченное. И ракета, точно чувствуя твое настроение, весело фыркает дымом, чертит в воздухе сизую полосу, превращается в точку и вспыхивает белым куполком парашютика.
Но с той ракетой вышло иначе. Три попытки запустить ее не удались. На четвертой она взорвалась. Осколок, стрельнувший, как пуля, задел петуха Марии Семеновны. К счастью, рана оказалась не смертельной. Окровавленную шею петуха мы обмотали бинтом и сдали птицу хозяйке. Но Мария Семеновна не оценила благородного поступка. «Бандиты! — кричала она. — Обидели моего Петечку, моего единственного доброго дружка». В общем, она выложила все, что думала о нас. Потом то же самое пришлось выслушать родителям Вадика Еремина.
«Хватит заниматься детством», — сказал дядя Федя Еремин. И полпачки пороха, шесть гильз шестнадцатого калибра, кусок олова, два — канифоли, заодно с ними и паяльник, бумкая по железной кишке мусоропровода, исчезли навсегда.
«Хватит заниматься детством», — повторил Генка, и мы сразу повзрослели на целый год.
Взрослые, как правило, своих странностей не замечают. Но не упускают случая прочитать мораль. Между прочим, надо еще подумать, что такое «заниматься детством» в наш век: строить модели ракет или в обычной однокомнатной квартире держать петуха, выгуливать его, как собаку, кормить из блюдца, как кошку.
А было так. Мария Семеновна купила на рынке петуха, чтобы сварить бульон. «Уж очень худой», — решила она и целую неделю обильной пищей нагоняла в него жиру. Через неделю у Марии Семеновны рука на петуха не поднялась. Обыкновенный петух стал для нее «Петечкой», «единственным добрым дружком».
Так вот, после того как взорвалась ракета, мы еще часа два гоняли по дороге консервную банку, бомбя ее камнями, но вскоре нам это надоело. Потом стояли у Генки на балконе и грызли семечки. У нас уже болели языки, но мы все равно грызли, потому что делать было ну решительно нечего! И тогда-то Генка сказал — ни с того ни с сего:
— Я вот что думаю: отсюда по балконам можно слезть на землю.
— Ну вот и слезь, — посоветовал я.
— И слезу, — сказал Генка.
Вадик, как всегда, принялся рассуждать:
— Теоретически это, конечно, возможно, но если практически… — Он плюнул вниз и подождал, пока не хлопнуло об асфальт. — Все-таки пятый этаж!
— Посмотрим, — сказал Генка и закинул ногу на перила.
— Пошутить нельзя. — Я стащил Генку с перил: вовсе не хотелось терять своего лучшего друга.
— Кончай, в самом деле! — сказал Вадик.
Генка и слушать нас не захотел. Зная, что спорить с ним бесполезно, мы взяли одеяло и пошли вниз: однажды, когда я был еще маленьким, видел в цирке, как прямо из-под купола одетый в серебристую одежду человек прыгал на полотнище, которое держали четверо силачей.
— Можно! — крикнул Вадик, и Генкино тело повисло над нами, стало медленно раскачиваться… Я закрыл глаза.
— Ты что одеяло-то опустил? Натягивай, — почему-то шепотом сказал Вадик.
Я поднял голову… Генкины руки перебирали балконные прутья, скользили по ним, цепкие пальцы застывали на бетонной плите… Его стоптанные ботинки не дотягивались до железной полоски перил с полметра. Генка вытянул носки — расстояние на самую малость уменьшилось. Долго он так, конечно, не мог висеть.
Я впился глазами в него и молил: «Ну что же ты, Генка, давай!» Генка шевелил носками — очевидно, готовил какой-то цирковой трюк…
Один ботинок соскользнул с ноги и полетел прямо в меня — я едва успел отклониться. Одеяло натянулось. Бом! Ботинок, чуть подпрыгнув, застыл. Страховка получилась что надо.
— Стойте! Сейчас же прекратите это безобразие! — Со всех ног, перепрыгивая через лужи, к нам мчалась наша классная, Анна Георгиевна. Она была в шлепанцах на босу ногу, в передничке, в руках — поварешка. Видно, суп разливала, да увидела нас в окно: ее дом стоит напротив.
На крик Анны Георгиевны сбежался весь двор. Ой, что тут началось: кричат, бегают, разные советы подают!
— Ну и Генка! Ну и обезьяна! — одобрительно гудел дядя Сережа, поглаживая стриженую бороду.
— Убьется, негодяй! Убьется, разбойник! — бурчал управдом Андрей Силыч.
Когда Генка был уже на втором этаже, балконная дверь распахнулась и какой-то старик в белом, как у моряков, кителе схватил его за рукав.
— Я тебе покажу, я тебе покажу, бездельник, как по чужим балконам лазить!
Но Генка легко вырвался из его рук. Не успел никто и ахнуть, как он перемахнул через оградку балкона и мягко приземлился — совсем рядом с Анной Георгиевной.
— Ты что, ты это зачем? — накинулась она на него.
Он взял у меня башмак, надел его.
— Хотел узнать, разобьюсь или нет.
За Генкино любопытство нам крепко досталось от родителей. Если рассказывать, кому и как, получится скучная история. Поэтому расскажу лучше, как закончился день. Что ни говори, первый день каникул!
