– Спасибо, что вовремя предупредил. Рекс Машу догнал, и от бабки-повитухи мы ее спасли. Маша действительно беременна. Это же так здорово! У меня будет сын. Коля, дружище, надо любой ценой Машу сберечь. Не пускай ее вперед… Держи возле медсанбата, здесь все-таки потише. Погоди, не перебивай! Ты один знаешь все. Если что со мной, вот адрес матери: пусть Маша едет к ней и рожает в Москве. Помоги ей, Коля, помоги! В графе «отец» не должно быть прочерка. Я не знаю, кому какую писать бумагу, тем более у Маши еще нет развода, но надо, чтобы по совести, чтобы пацан не страдал. Ты все скажи. Кому надо… Это я так, на всякий случай, – перевел дух Виктор. – Умирать не собираюсь, но на войне это случается.
– Какая же ты все-таки с… – прочищая неожиданно запершившее горло, начал Васильев.
– Скажи: собака! – воскликнул Виктор. – Для тебя это слово ругательное, а для меня – лучшее изъявление дружеских чувств.
– Да ну тебя к черту, – махнул рукой Васильев. – Ладно, иди. Воюй спокойно. А в своих проблемах будешь разбираться сам. На меня можешь рассчитывать только в одном: обещаю быть шафером. Все-таки фронтовые свадьбы не каждый день бывают, так что подарок – разные там пеленки-распашонки – за мной. Вручу, само собой, тайно, чтобы прилюдно не смущать невесту.
А невеста сидела возле Рекса и вычищала из шерсти колючки.
– Рексик, собаченька, – приговаривала она, – все бегаешь, все носишься по кустам да оврагам. Хозяин не дает покоя. Да? Он такой, я его знаю. Но делать нам с тобой нечего: раз уж выбрали его, будем бегать вместе. Ты там за ним присматривай, а то он вечно вперед лезет. Но ничего, остепенится! Станет отцом – и остепенится. Эх, собачка, и как я буду выпутываться, ума не приложу. Но назад хода нет, это решено. Решено, да?
Рекс внимательно посмотрел на Машу и медленно моргнул.
– Ну вот, раз и ты со мной согласен, значит, так тому и быть. Будет у тебя еще один хозяин: маленький, сладенький.
И вдруг Маша заплакала. Слезы так и брызнули. Она чувствовала, что ей неудержимо хочется не просто плакать, а выть, откровенно, по-бабьи выть.
«Нет-нет, нельзя!» – приказала она себе. Но слезы текли ручьем. Чтобы не зарыдать в голос, Маша стиснула шею Рекса, зарылась лицом в шерсть.
Рекс ничего не понимал. Такого с ним еще не было. Соленая влага стекала по шее, он ее слизывал и чувствовал такую невероятную и такую сладкую слабость, что не выдержал и жалобно, прямо-таки по-щенячьи, заскулил. И тут Маша зарыдала в голос.
– Что это вы? – изумился Виктор. – Что за концерт для солистки с собакой?
Но ни Маша, ни Рекс не обращали на него внимания. Виктор смущенно топтался рядом и не знал, что предпринять. Но вот Маша всхлипнула в последний раз, одним рукавом вытерла слезы, другим – собачью морду, поднялась, расправила складки гимнастерки и сияющими глазами взглянула на Виктора.
– Все в порядке, капитан. Не осуждайте. Бывает. Накопилось всякой всячины. Ну, что у тебя? Как живешь?
– Да так, беготня. Я, Маша, заскочил… Понимаешь, увидел цветы, и так захотелось тебя обнять.
– Обними.
– Неудобно. Люди смотрят.
– А мне удобно, – озорно улыбнулась Маша и крепко поцеловала Виктора.
– Ты смотри… поаккуратней, – наставительно начал Громов. – Бои будут серьезные. Вперед не лезь.
– Ты тоже.
– Ну, я – это я. Я – другое дело.
– Вот именно. У каждого свое дело. Ты, Витенька, не мельтеши и понапрасну не волнуйся. Тут уж как судьба распорядится… А я вчера гадала. У одной девчонки карты нашлись, так я не удержалась. Если карты не врут, предстоит нам с тобой дальняя дорога, потому что есть общий крестовый интерес. И утешимся мы маленьким-маленьким валетиком!
– Так тому и быть! – широко улыбнулся Виктор, уже не стесняясь, поцеловал Машу и побежал в расположение разведроты.
Именно в этот миг из-за леса брызнули первые лучи солнца. Они так рельефно и так четко высветили надвигающуюся с запада армаду самолетов, что Громов на секунду залюбовался этой картиной. В следующую секунду он понял, что надо немедленно искать укрытие. У самой кромки леса стояли закопанные по самую башню танки. Громов бросился к ним и юркнул под ближайший. Рекс пристроился рядом.
– А-а, Громов! – услышал Виктор хрипловатый басок.
– Ба, Маралов! – обрадовался Виктор. – Вот так встреча! Ты как здесь очутился?
– Своим ходом. Триста верст на гусеницах – и я на славной курской земле, – покусывая травинку, заявил танкист.
– И давно здесь?
– Трое суток.
– Отмахать триста верст и зарыться в землю? Вот-вот наступать, а вы по самые уши в черноземе. Что-то я тебя не понимаю.
– Эх ты, пехота, – хлопнул он Виктора по плечу. – Это ведь только кажется, что танк – броневой щит. Поджечь его ничего не стоит. Даже паршивая бутылка с зажигательной смесью останавливает эту массу железа. А для пушки или самолета нет лучшей мишени, чем «железный гроб». Так что я взял за правило: до поры до времени сидеть тихонько и не высовываться.
– А как нога? Я ведь из госпиталя вышел раньше тебя.
– Костяная! Своя! – хохотнул Маралов.
