– Сейчас не надо. А вот денька через три постарайся. Дивизии предстоят большие дела. Пополнение уже прибыло, но народ необстрелянный. О разведке и говорить нечего: разведки у меня нет. Поэтому даю тебе чрезвычайные полномочия: ходи по частям и подбирай себе людей – ты лучше знаешь, кого надо в разведроту. А командиры получат указание отпускать любого, кого выберешь. Это – первое… Второе. Хоть это и твое личное дело, но скажу по-отцовски: оформи отношения с Машей. Ты не представляешь, сколько она хлебнула, когда мы тебя… схоронили. Подумай и о ребенке.
– Да я хоть сейчас! Я давно ей говорю…
– Опять ты свое «сейчас». Сейчас не надо. А вот завтра зайди к начальнику политотдела. И Машу пригласи.
– Но ведь…
– Помолчите, капитан Громов, помолчите. Тьфу ты, сбил с толку. О чем это я? Ах да! Заявление о разводе она уже отправила. Причем сделала это, когда ты отлеживался под «тигром». Учти это! И помни всю жизнь. Таких женщин – раз, два и обчелся. Все понял?
– Так точно, товарищ полковник! – сияя, ответил Виктор. – Спасибо вам! Огромное спасибо!
– Да ладно уж… – добродушно заворчал комдив. – Ты мне разведроту сколоти. Чтоб была не хуже той. Да, рота была что надо, – горестно вздохнул он. – Жаль ребят, очень жаль. Но другого выхода не было. Ты это понимаешь?
Громов молча кивнул.
– Ну вот и ладно. Прощай, капитан. Через трое суток жду с докладом.
У Громова азартно загорелись глаза. В нем начал работать задремавший было механизм, который есть в каждом военном человеке: получен приказ и его надо выполнять. Начал Виктор с того, что зашел к доктору Васильеву. Тот профессионально оглядел Виктора и одобрительно хмыкнул:
– Ну что ж, недельки через три можно в строй.
– Ты что?! Какие там недельки?! Сажин приказал через три дня сформировать разведроту. От старой-то – один командир.
– Да ну тебя… – Васильев обиженно отвернулся. – Стараешься, стараешься, лечишь, лечишь – и все насмарку. У тебя же серьезная контузия. Ты хоть понимаешь, что это значит?
– Не только понимаю, но и знаю. Одна уже была. Под Сталинградом. И тоже чуть не схоронили.
– Тем более. Такие фокусы даром не проходят.
– Точно. Молодец, Коля! Свое дело знаешь. Все это даст себя знать… после победы. Так что практика врачам обеспечена. А сейчас не до этого. Ты же сам говорил, что в экстремальных ситуациях организм мобилизует все резервы и пускает их в ход. Разве может быть более экстремальная ситуация, чем война?
– В принципе ты, то есть я, прав, – потирая переносицу, рассуждал доктор. – То, что ты остался жив, провалявшись три дня в земле, а еще через три встал на ноги, к тому же ты говоришь, слышишь, – все это противоестественно, я бы даже сказал, антинаучно. Но факт есть факт. И таких фактов немало. Да, вспомнил, – хлопнул он себя по лбу. – Тебе это будет интересно. В четвертой палатке лежит какой-то разведчик. Обгорел жутко, а заживает как на собаке. Но что самое удивительное – расстраивается не из-за ожогов, а из-за того, что спалил усы.
– Фамилия? – подскочил Громов.
– Не помню. А вот Рекса привел он.
– Усатый… – напряженно вспоминал Виктор. – Так это же Седых! Старшина Седых! Золотой мужик! Где он, говоришь, в четвертой?
– Ага.
– Спасибо. Я побежал.
Громов действительно бежал, и бежал довольно уверенно.
«Порядок, – отметил про себя Васильев. – Можно в строй. От него немчура еще натерпится. А ведь если задуматься – это фантастика. Придется, видно, после войны всю медицину пересматривать».
Абсолютно голый, но так хитроумно прикрытый простыней, что она его почти не касалась, старшина Седых маялся в душной палатке.
– Братцы, – умолял он, – мне бы до ветру. Я же ходячий. Скажите, чтобы сняли этот чертов саван. Я мигом: до ближайшего куста и обратно.
Кашляюще-стонущий хохот был ответом.
– Терпи, разведка, терпи. При твоей специальности, поди, не раз приходилось вот так, особенно на ничейной, да еще зимой, – сказал пожилой артиллерист без руки.
– Не-е, – авторитетно заявил забинтованный по самые брови танкист. – Зимой они без грелки ни шагу.
– Как это – без грелки?
– А как же! Иначе нельзя. Говорят, инструкция есть: чтобы, значит, тепло из себя зря не выпускать, велено носить для нужды грелку. Сделал что надо в эту самую грелку, завинтил – и грейся на здоровье. Называется это – само…
Дальше последовало такое забористое продолжение, что вся палатка снова закашляла, застонала и заохала от смеха.
– Да ну вас, – хоть обижался, но тоже улыбался Седых. – Жеребцы перестойные…
– Это точно! – прыгая на одной ноге к выходу, подхватил сапер. – И как это ты заметил? Как догадался? Ну, голова-а! Два уха? Два. Ничего, скоро пришпилю протез, надраю ордена – и держись девчата! В Иванове и всегда-то парни в дефиците, а теперь… На, разведка, не страдай, – ловко сунул он под простыню утку. – Это только поначалу неудобно, а потом привыкнешь.
