И вдруг в их дуэт вплелся звонкий, почти мальчишеский тенорок лейтенанта Ларина; чуточку смущаясь, он взял мелодию на себя.
Громов широко улыбнулся, взлохматил волосы на голове Игоря и еще крепче обнял его за плечи.
Когда друзья стали петь последний куплет, послышалось робкое подвывание – это Рекс, строгий, невозмутимый Рекс, издавал какие-то горловые звуки. Трио умолкло. Умолк и Рекс. А когда офицеры, опрокинув еще по стаканчику, под размашистое дирижирование Васильева запели во весь голос:
Рекс выдал такую руладу с подвывом, что все со смеху схватились за животы.
– Ну и дела! Ну и чудеса! Да его надо не в разведку, его – в Большой, – постанывал доктор.
– И точно. Товарищ капитан, он же нас когда-нибудь демаскирует. Услышит в немецкой траншее губную гармошку и как врежет арию певца за сценой! – вытирал слезы Ларин.
А Громов только крякал:
– Ну, Рекс. Ну, ты даешь. Что же теперь с тобой делать? Иди-ка сюда!
Рекс подошел к хозяину, положил морду ему на колени и преданно уставился в глаза.
Громов потрепал стоящие торчком уши, отрезал кусок колбасы и протянул Рексу.
– Все хорошо, а чего-то не хватает! – вздохнул Васильев.
– Я знаю чего, – вставил Ларин.
Доктор недоуменно поднял брови.
– Салюта! – заявил Ларин. – Я однажды видел, еще до войны. Правда, не салют, а фейерверк, но все равно здорово!
– И я видел! – возбужденно подхватил Громов. – Первого мая – точно?
– Точно.
– В сороковом?
– В сороковом.
– Да, славяне, за такое зрелище полжизни отдать не жалко. Если бы нынешний салют увидел кто-нибудь из наших ребят, а потом рассказал… Но все они здесь, а салют там. Стоп! – загорелся вдруг Громов. – У меня идея! Завтра же напишу матери и попрошу рассказать о салюте.
– Я тоже! – вскочил Ларин. – А потом из их рассказов составим общую картину.
– Кому бы еще? – напряженно вспоминал Громов. – Некому. Все друзья на фронте.
– А что! – оживился Васильев. – Неплохая идея. А вообще-то, братцы, весь этот огонь и грохот нужен тыловикам, мы этим сыты по горло. Если честно, для меня лучший салют – тишина. Вот как сейчас.
– Да брось ты, – фыркнул Громов. – Тишина. Скажи еще: кабинет, кресло, книжные полки.
– А что, и кабинет неплохо, и книжные полки…
– После войны! Зарубите себе на носу, капитан Васильев: все это – после войны. А сейчас – и огонь, и грохот… До Берлина еще далеко.
– Да-а, далековато. Но мы дойдем! – неожиданно грохнул кулаком по столу Васильев.
– Дойдем! – согласно кивнул Громов. – За победу! – поднял он стакан. – За салют в Берлине!
Прав был Громов, когда говорил, что все их ребята здесь, а салют – там. При этом он имел в виду прежде всего свою роту, свой полк, свою дивизию, своих фронтовых друзей. Люди, в честь которых Москва салютовала двенадцатью артиллерийскими залпами, не могли видеть даже отблеска этого грандиозного фейерверка – все они были в блиндажах, окопах и землянках, порой на расстоянии броска гранаты от врага. Все, кроме одного, израненного, измученного, чуть живого.
Он лежал на нижней полке зеленоватого вагона довоенного образца, старался не стонать, когда машинист резко тормозил и так же резко бросал паровоз вперед, когда вагон швыряло на стрелках, но не удержался и закричал: «Воздух!», когда многоцветное зарево в полнеба величиной озарило медленно густеющую темноту летней ночи. Коротко, но почему-то не тревожно, а ликующе загудел паровоз! Ему вторили другие – и встречные, и те, что стояли на запасных путях. Началась такая какофония, а в небе полоскались такие немыслимо прекрасные зарницы, что все раненые потянулись к окнам.
– Что такое? Почему не останавливаемся?
– Почему молчат зенитчики?
– Не молчат. Слышите, какая канонада…
– Где мы?
– Люди-и-и! – радостно закричал кто-то. – Да ведь это же Москва!
– Как Москва?
– Не может быть!
– Что здесь может так сильно гореть?
– Когда в Сталинграде горела нефть, по ночам тоже было светло.
– Неужели бомбили Москву? Неужели прорвались?
– Да ты что?! Сейчас же не сорок первый.
– Тихо вы, паникеры! Ничего нигде не горит. Это салют!
– Какой салют?
– Не может быть!
– Точно, салют!
– Сестричка! Доктор! – кричали раненые. – Что происходит?
– Салют, – не веря глазам, отвечали сгрудившиеся у открытых дверей вагона медики.
– А как же затемнение? Ведь налетят «юнкерсы».
– Значит, не налетят. Значит, руки коротки. Значит, пришел на нашу улицу праздник!
И тут в вагон вошел профессор Дроздов.
– Товарищи! – ликующе начал он. – То, что мы видим, – салют! Салют из ста двадцати четырех орудий в честь освободителей Орла и Белгорода. Все вы сражались в тех местах. Так что этот салют – в вашу честь! Ура, товарищи!
