И вдруг в их дуэт вплелся звонкий, почти мальчишеский тенорок лейтенанта Ларина. Чуточку смущаясь, он взял мелодию на себя:
Громов широко улыбнулся, взлохматил волосы на голове Игоря и еще крепче обнял его за плечи.
Когда друзья стали петь последний куплет, послышалось робкое подвывание — это Рекс, строгий, невозмутимый Рекс, издавал какие-то горловые звуки. Трио умолкло. Умолк и Рекс. А когда офицеры, опрокинув еще по стаканчику, под размашистое дирижирование Васильева запели во весь голос:
Рекс выдал такую руладу с подвывом, что все со смеху схватились за животы.
— Ну и дела! Ну и чудеса! Да его надо не в разведку, его — в Большой, — постанывал доктор.
— И точно! Товарищ капитан, он же нас когда-нибудь демаскирует. Услышит в немецкой траншее губную гармошку и как врежет арию певца за сценой! — вытирал слезы Ларин.
А Громов только крякал:
— Ну, Рекс. Ну, ты даешь. Что же теперь с тобой делать? Иди-ка сюда!
Рекс подошел к хозяину, положил морду ему на колени и преданно уставился в глаза.
Громов потрепал стоящие торчком уши, отрезал кусок колбасы и протянул Рексу.
— Все хорошо, а чего-то не хватает! — вздохнул Васильев.
— Я знаю чего, — вставил Ларин.
Доктор недоуменно поднял брови.
— Салюта! — заявил Ларин. — Я однажды видел, еще до войны. Правда, не салют, а фейерверк, но все равно здорово!
— И я видел! — возбужденно подхватил Громов. — Первого мая — точно?
— Точно.
— В сороковом?
— В сороковом.
— Да, славяне, за такое зрелище полжизни отдать не жалко. Если бы нынешний салют увидел кто-нибудь из наших ребят, а потом рассказал… Но все они здесь, а салют там. Стоп! — загорелся вдруг Громов. — У меня идея! Завтра же напишу матери и попрошу рассказать о салюте.
— Я тоже! — вскочил Ларин. — А потом из их рассказов составим общую картину.
— Кому бы еще? — напряженно вспоминал Громов. — Некому. Все друзья на фронте.
— А что! — оживился Васильев. — Неплохая идея. А вообще-то, братцы, весь этот огонь и грохот нужен тыловикам, мы этим сыты по горло. Если честно, для меня лучший салют — тишина. Вот как сейчас.
— Да брось ты, — фыркнул Громов. — Тишина. Скажи еще: кабинет, кресло, книжные полки.
— А что, и кабинет неплохо, и книжные полки…
— После войны! Зарубите себе на носу, капитан Васильев: все это — после войны. А сейчас — и огонь, и грохот… До Берлина еще далеко.
— Да-а, далековато. Но мы дойдем! — неожиданно грохнул кулаком по столу Васильев.
— Дойдем! — согласно кивнул Громов. — За победу! — поднял он стакан. — За салют в Берлине!
Прав был Громов, когда говорил, что все их ребята здесь, а салют — там. При этом он имел в виду прежде всего свою роту, свой полк, свою дивизию, своих фронтовых друзей. Люди, в честь которых Москва салютовала двенадцатью артиллерийскими залпами, не могли видеть даже отблеска этого грандиозного фейерверка — все они были в блиндажах, окопах и землянках, порой на расстоянии броска гранаты от врага. Все, кроме одного, вернее — одной, израненной, измученной, чуть живой.
Она лежала на нижней полке зеленоватого вагона довоенного образца, старалась не стонать, когда машинист резко тормозил и так же резко бросал паровоз вперед, когда вагон швыряло на стрелках, но не удержалась и закричала: «Воздух!», — когда многоцветное зарево в полнеба величиной озарило медленно густеющую темноту летней ночи. Коротко, но почему-то не тревожно, а ликующе загудел паровоз. Ему вторили другие — и встречные, и те, что стояли на запасных путях. Началась такая какофония, а в небе полоскались такие немыслимо прекрасные зарницы, что все раненые потянулись к окнам.
— Что такое? Почему не останавливаемся?
— Почему молчат зенитчики?
— Не молчат. Слышите, какая канонада…
— Где мы?
— Люди-и-и! — радостно закричал кто-то. — Да ведь это же Москва!
— Как — Москва?
— Не может быть!
— Что здесь может так сильно гореть?
— Когда в Сталинграде горела нефть, по ночам тоже было светло.
— Неужели бомбили Москву? Неужели прорвались?
— Да ты что?! Сейчас же не сорок первый.
— Тихо вы, паникеры! Ничего нигде не горит. Это салют!
— Какой салют?
— Не может быть!
— Точно, салют!
— Сестричка! Доктор! — кричали раненые. — Что происходит?
— Салют, — не веря глазам, отвечали сгрудившиеся у открытых дверей вагона медики.
— А как же затемнение? Ведь налетят «юнкерсы».
— Значит, не налетят. Значит, руки коротки. Значит, пришел на нашу улицу праздник!
И тут в вагон вошел профессор Дроздов.
— Товарищи! — ликующе начал он. — То, что мы видим, — салют! Салют из ста двадцати четырех орудий в честь освободителей Орла и Белгорода. Все вы сражались в тех местах. Так что этот салют — в вашу честь! Ура, товарищи!
