В этот момент от кровати танкиста донесся такой громкий стон, что Настя сразу вскочила. Пока она бежала к койке, летчик показал кулак, а сапер выразительно приложил палец к губам. Игорь все понял, с досады крякнул — ведь чуть было не выдал военную тайну — и отвернулся к стене. Когда Настя успокоила танкиста и переспросила, что это такое, Игорь брякнул:
— Да еда такая. Жареного, понимаешь, захотелось. А эта штука, да еще с лучком, — м-м-м!
— Я все узнаю, — с готовностью отозвалась Настя. — Если готовят у нас, сегодня же принесу, а если нет, так и сама пожарю. Так как эта штука называется? Пениц…
— Да не слушай ты его, — вмешался сапер. — Книжек он начитался, вот и шпарит по-латыни. И все для того, чтобы тебе понравиться, — безжалостно чеканил подполковник. — А речь идет всего-навсего о сорте картошки. Есть белая, есть красная, а эта… Какая она, товарищ лейтенант?
— Серо-буро-малиновая, — сгорая от стыда, буркнул Игорь.
— Значит, красная, — тоном школьного учителя закончил сапер.
— Вот и ладно, — обрадовалась Настя. — Значит, с луком? А если немного сальца?
— Можно и сальца.
— Тогда я пошла. К обеду не обещаю, но на ужин принесу целую сковородку.
Когда Настя скрылась за дверью, летчик достал утку и заметил:
— По башке бы этой самой палицей…
— Велика честь, — хмуро бросил танкист. — В ведре надо было топить. Сразу, в день рождения.
— Ну, виноват! Ну, брякнул! Ну, дубина, ну, дурак! — взмолился Игорь. — Хотел как лучше, хотел разведать, что это за лекарство.
— Ладно, хоть понимает, что дурак, — сразу смягчился летчик.
— Болен, но не безнадежен, — вздохнул сапер. — Девчонку-то в какое положение поставил! Она же ради тебя весь подвал переворошит, пока не найдет красную картошку!
— Извините. Честное слово, хотел как лучше, — сокрушался Игорь.
— Все, баста. Лежачего не бьют, — подвел итог танкист.
— Тем более такой грозной палицей, — задвинул под кровать утку летчик.
— А картошку придется срубать, — вздохнул танкист.
— Виновнику — две порции, — заметно обмякая, закончил сапер. — Вот бестия, опять чего-то подмешала…
Через минуту вся палата дружно храпела.
А в кабинете профессора Дроздова шло совещание. Активнее всех вела себя невысокая, средних лет женщина.
— Эти больные меня не устраивают, — постукивала она кулачком по столу. — Хоть вы и определили их в семнадцатую палату, безнадежными они стали не от характера ранений, а от врачебной недобросовестности.
Профессор Дроздов побагровел и набрал в легкие побольше воздуху, чтобы достойно ответить, но женщина прихлопнула рукой лежащие на столе бумаги и решительно встала.
— Прошу понять меня правильно: пенициллин надо испытать на абсолютно безнадежных пациентах, только тогда мы будем знать его подлинную силу.
— Или слабость, — вставил Дроздов. — Вы так много говорите о своем препарате, а мы даже не знаем, как он открыт, как прошли лабораторные испытания, и вообще что-то не верится, чтобы выжимка из какой-то плесени стопроцентно лечила тот же абсцесс легких. У капитана Кожухова одиннадцать сквозных ранений — и все в легких. Нагноения вокруг ран, жесточайшее крупозное воспаление, а вы, Зинаида Виссарионовна, изволите говорить о моей недобросовестности.
— Не вашей лично, — смутилась женщина. — Я внимательно изучила историю болезни капитана Кожухова: вся беда в том, что он двое суток находился в холодной палатке — отсюда жесточайшая простуда и, как следствие, крупозное воспаление.
— И все же я настаиваю на включении капитана Кожухова в экспериментальную группу.
— Хорошо. Уговорили, — неожиданно обворожительно улыбнулась Зинаида Виссарионовна. — Далее, — перевернула она листочек. — Лейтенант Ларин сомнений не вызывает — он действительно на грани смерти. Старший лейтенант Парамонов… Я долго думала, брать ли его в экспериментальную группу, ведь кожу-то мы ему не вернем — это совсем не по нашей части. Хотя воспалительный процесс остановим, в этом я не сомневаюсь.
— Кожей займутся другие, — бросил Дроздов. — Все танкисты поклонятся вам до земли, если не дадите им умирать от ожогов.
— Ну что ж, пусть будет по-вашему. А как быть с подполковником Ляшко? Гангренозные явления мы, конечно, ликвидируем, но ведь у него нет ни одного целого сустава. Не проще ли сразу ампутировать обе ноги?
— Нет, не проще, — недобро засопел Дроздов. — Вы делайте свое дело, а суставы — прерогатива хирургов.
— Согласна, — вздохнула Зинаида Виссарионовна. — Итак, одна экспериментальная группа сформирована, но ведь нужна вторая.
— Зачем? — вскинулся Дроздов.
