— Тогда, может быть, с Трюфелем можно как-то подружиться?
Он покачал головой:
— Я же сказал «почти», а так деревеньки три оттяпал. Плохенькие такие, бедненькие. Кабан явился полтора года тому из неведомых земель. С ним десяток головорезов, самых подлых людей на свете, которым резать младенцев — одно удовольствие. Его замок раньше принадлежал благородному сэру Магнусу Тихому, властелину земель, но Кабан захватил всех врасплох, убил его самого и всю семью. Спаслась только дочка, загостилась у соседей. Кабан вырезал гарнизон и засел хозяином. Все ждали, что попирует и уйдет, но то ли старость почувствовал, то ли в самом деле захотелось осесть, но вот уже второе лето владеет замком. Первый год пировал, грабил своих же крестьян, насиловал и распинал на воротах замка, только недавно сообразил, что это его же овцы…
Я выслушал, кивнул:
— Понятно, теперь сообразил, что пора расширяться. А от него неприятностей будет больше, чем от Крысы или даже Одноглазого, так?
— Боюсь, что так, ваша милость.
— Сэр Ричард!
— Простите, ваша милость, сэр Ричард.
Кони бодро неслись по каменистой местности, затем звон подков перешел в сухой стук, наконец увяз в шорохе и шелесте сочной травы. Верхушки хлещут в подошвы, упрятанные в кованые стремена, в сторонке зазывно блеснул игривый ручей, но тропка повела к приближающемуся лесу.
Гунтер оглянулся на Зигфрида, тот едет сзади, увлечен разговором с Ульманом, спросил, понизив голос:
— А это правда… что сэр Зигфрид всегда готов драться за леди Кофанну? И что ни с одной женщиной никогда…
— Правда, — ответил я серьезно. — Рыцари — это люди чести и слова. Я сам знавал одного, он как-то говорил одной красавице: «Если ты мне откажешь, я умру». И она… жестокая, отказала.
Гунтер вздохнул, спросил:
— И он… умер?
— Ну да, — подтвердил я. — Через шестьдесят три года.
Он кивнул, потом отшатнулся, посмотрел обалдело, глаза оловянные. Потихоньку отстал, подъехал к Зигфриду и начал расспрашивать, что это за метод такой воспитания, о котором говорит сэр Ричард: кнута и пряника?
Зигфрид, не смущаясь, объяснил, что это когда воспитуемому заталкиваешь пряник в задницу и кнутом по ней, кнутом.
Мне показалось, что едем в другую сторону, подозвал властным движением длани Гунтера. Гунтер, уже несколько дней как рыцарь, тут же оказался рядом со своим: «Что угодно вашей милости?»
Я скривился, но поправлять не стал, а то забуду, что хотел сказать, кивнул на зеленую в солнечных лучах стену леса:
— Едем верно?
— Верно, — ответил он бодро, чересчур бодро.
Ко мне и так начинают присматриваться как к человеку, который читает мысли и вообще видит всех насквозь: очень уж люди здесь простые и не умеющие скрывать чувства и мысли, а у меня, как у всякого из усложненного технологичного мира, сенсоры отточены, я сказал спокойно:
— Гунтер, не бреши. От чего-то оберегаешь, понимаю. Но я не дитятко тупое, неразумное.
Он поерзал, седло протестующе заскрипело. Взгляд, который Гунтер украдкой бросил на подъехавшего Ульмана, говорил: вот видишь, ему лучше не врать, он все видит!
— Ваша милость, — сказал он понуро, — мы приедем куда задумали, но только обогнем одно проклятое место!
— На моей земле? — спросил я и подумал, что брякнул глупость, мы же не собираемся заезжать на чужую. — Эх, Гунтер!.. Да это же как тряпка на быка. Красная тряпка на молодого и дурного быка.
— Ваша милость, но вы же не бык?
— Мужчины все быки, — ответил я, — в некоторых случаях.
Над верхушками деревьев пролетела крупная птица, так показалось, затем почудилось, что летит человек. И хоть я тут же усомнился: люди не летают, а с такого расстояния проще принять за крупного орла или за птеродактиля, даже за мелкого дракона; но нечто очень человеческое… даже не знаю, во взмахах ли крыльев, в манере полета или в чем-то еще неуловимом, что отличает человека от всех остальных существ.
— Это что? — спросил я.
Гунтер проследил за моим взглядом:
— Их называют просто летягами. Никто не знает, народ это или же просто уроды.
— Как это уроды?
Он сплюнул в дорожную пыль.
— Иногда рождаются всякие. То руки с перепонками, то тело с шерстью. Говорят, иногда бывают даже с жабрами, но эти всегда мрут сразу. А вот крылатые могут удрать. Если, конечно, мать спрячет такого ребенка, пока крылья отрастут. Правда, потом саму мать на костер, чтоб не укрывала дитя с печатью дьявола. Но дело сделано…
Из-за наших спин раздался густой голос Ульмана:
— Это уроды и ничто больше. Народ из них не получится. Все равно даже у крылатых дети чаще всего нормальные. Или же тоже с жабрами, шерстью, копытами или тремя глазами.
Они заспорили, я сперва прислушивался, говорят спокойно, так что это не гиблое еще место, потом засмотрелся на лес, наконец в уши ворвался злой голос Ульмана:
— Дурень, от собак — собаки, от кошек — кошки, от коней — кони! Если бы от крыланов крыланы всегда — тогда народ, а если иногда, то уроды!
