Он почтительно умолк. Священник вздрогнул, а когда обратил лицо в нашу сторону, вздрогнули мы с Бернардом. Лицо священника стало белее мела, в глазах полыхнул безумный ужас.
– Изыди! – прохрипел священник. – Уйди! Именем господа, исчезни!
Кожи коснулось дуновение холодного, свежего ветерка, Бернард чуть вздрогнул, его взгляд метался от священника ко мне и обратно.
– Падре, вы это кому?
– Изыди! – выкрикнул священник с мукой. – Ты явился за моей душой? Но господь милостив, за свои прегрешения я заплачу любую цену, святые ангелы меня оградят.
– Святой отец!
– Я порвал с отцом Иезекилем, – продолжал священник бессвязно, – как только увидел, что безумная жажда знаний губит душу. Я сам наложил на себя епитимью...
– Бернард, – сказал я, – это он меня испугался. Только я, правда, не понимаю.
– Изыди! – возопил священник. Он держал перед собой огромный крест, заслоняясь, как щитом. – Во имя господа!.. Изыди!!!
Я отступил, сказал Бернарду негромко:
– Пойдем отсюда. Ты видишь, я на него как действую.
На залитом солнцем дворе оба ощутили себя словно бы в безопасности. Я направился к лошадям, Бернард вдруг сказал:
– Погоди. Ты сам сказал, что это ты на него действуешь. .
– Сказал.
– Подожди здесь. Попробую без тебя. Он почти бегом вернулся обратно, хлопнула дверь, исчез. Я вошел в конюшню – и здесь монахи молодцы, чисто, как в операционной, кони здоровые, выглядят бодро, от скуки едва не разносят стойла, сила играет. Я погладил одного по вытянутому носу, рука не дрожала, хотя, если честно, внутри у меня все тряслось, как овечий хвост. Да, я пришел из мира, где церковь, так сказать, отделена. Кто хочет, ходит к этим шаманам и целует попам немытые руки, а кто не хочет, тот вообще не вспоминает о таком анахронизме, как религия. Есть чудаки, что строят капища и поклоняются древним богам, есть поклонники дьявола – все это игры, такие же, как гонки на виртуальных машинах; Я отношу себя к свободным людям, которые вообще не вспоминают о вере, церкви, боге, религии.
Бернард явился пошатывающейся походкой сильно избитого человека. Или смертельно усталого. Я шагнул навстречу, поддержал его под руку. Его широкое лицо стало непривычно бледным, пожелтело, осунулось.
– Нет-нет, – ответил он на мое молчаливое предложение, – отдыхать некогда. Вернемся к нашим.
Я все еще поддерживал его, своего господина, я ж оруженосец, он в самом деле тяжел, как три шишкин-ских медведя. Бернард тряхнул головой, но глаза оставались затуманенные то ли излишней ученостью монахов, то ли страхом.
– Ну что? – спросил я наконец. – Что он сказал? Мы медленно шли через двор, Бернард заговорил нехотя, в голосе старого воина я услышал хрипы:
– Самое лучшее... самое лучшее, что мне бы сделать... а может, и сделаю – это топором тебя по голове. А потом сжечь труп, а пепел развеять.
Меня продрал мороз, воображение у меня живое, к тому же я из мира, где страшатся даже прищемить пальчик.
– Что случилось?
Бернард сказал несчастливо:
– Дернуло же меня за язык... вступиться за тебя! А что теперь? Ты едешь с нами.
– Что он сказал? – повторил я.
– Он сказал... он сказал, что у тебя нет ангела-хранителя.
– Ну нет так нет, – ответил я уязвленно, – я уже взрослый. Мне сопельки утирать не надо. Значит, господь мне доверяет больше.
Бернард отшатнулся, широкое круглое лицо вытянулось, как у коня. В глазах метнулся страх.
– Несчастный! – вскрикнул он непривычно торопливым голосом, так непохожим на его густой размеренный бас. – Пади на колени и проси дать тебе ангела-хранителя! Иначе обречен! Нельзя, нельзя без проводника в этом страшном мире.
– У меня нет другого мира, – ответил я горько.
– А тот, высший? Мир, где обитают наши бессмертные души?
Он суетливо перекрестился, став похожим на нашего мэра, у того тоже такая же широкая морда и крестится похоже.
– Мухи отдельно, – отрезал я, – котлеты отдельно.
Но на душе было гадко. Бернард отстранил мою руку, другой прикрыв глаза, чтобы даже не встречаться со мной взглядом, будто я василиск или Азазелло, жестом отослал меня прочь, а сам чересчур поспешно ушел в конюшню. Я вернулся в помещение, выделенное нам, побродил, натыкаясь на столы и лавки. От разогретых за день солнцем каменных стен несло почти животным теплом, но я чувствовал, как по рукам пробегает дрожь, забирается вглубь, и так мелко-мелко трясется в подленьком страхе мое интеллигентное сердце.
– Не надо, – сказал я вслух, убеждая сам себя и чувствуя, как это звучит красиво, возвышенно, но неубедительно. – Не надо мне никаких ангелов, пропагандистов, СМИ, проводников, поводырей, агитаторов! У меня есть голова. Своя. А в ней даже есть мозги! И разберусь сам.
Темная комната внезапно вспыхнула. Я отшатнулся, ослепленный, обеими руками прикрыл лицо. Сквозь растопыренные пальцы видел только блистающий огонь, что залил все, будто прямо в комнате вспыхнуло солнце, а я прямо на его поверхности. Внутри огня высветилась фигура еще ярче, слепящая, чистая настолько, что у меня пересохло во рту и во внутренностях.
