– Откуда вы знаете? Ах, вы сражались с ним? Я слишком поздно понял, что «сражаться с ним» можно понять, как плечом к плечу супротив нечисти, что смеет проезжать мимо на торговых повозках и даже носить на шее кресты, и брякнул сразу, что характерно для нынешнего честного мира, но не для моего:
– Вот этим мечом и отправил его в... на встречу с его родней.
Женщины ахнули, но снова промолчали. Леди Мирагунда после паузы заговорила медленно, но с каждым словом лицо ее озарялось:
– Значит... наш муж и господин... доблестно погиб... Он мог погибнуть только доблестно, ибо рыцарь он был необыкновенный... дивной силы и мужественности... Но мы не можем остаться без защиты, доблестный сэр! По праву тетравленда, лишив крепости ее защитника, вы обязаны вступить во владение ею, со всеми вытекающими из этого привилегиями и... обязанностями! А для нас это значит, что теперь мы принадлежим вам, доблестный и благородный сэр, чьи достоинства явно превосходят нашего супруга, ибо вы сумели одолеть его в суровом поединке.
Обе женщины кивали, их лица снова чистые, без попыток собрать морщинки, на лбу. Все по праву, все выяснилось, а женщины всегда должны принадлежать мужчине. Красивые – те вообще переходят из рук в руки победителей, как кубки футбольных клубов.
– Э... – сказал я ошалело. Подумал, снова сказал: – Э... э... э-э... Это не совсем... да. Законы есть законы, их надо выполнять, а если недоволен, то добиваться отмены, но не нарушать. Однако я сейчас в суровом квесте... А должен ехать немедленно. Но да будет известно, что этот замок отныне находится под защитой Ричарда. Ричарда Длинные Руки.
Леди Мирагунда быстро добавила:
– И принадлежит ему!
– И принадлежит, – согласился я кисло. Ее глаза радостно заблестели, она с явным облегчением перевела дыхание. Я сообразил запоздало, что наверняка был способ отказаться, не принимать на себя эти обязанности. Меня провели, как проводят обычно женщины мужчин, а я ведь еще больше, чем мужчины этого мира, страшусь брать на себя какие-либо обязательства.
Все трое выбежали во двор, провожая меня. Леди Мирагунда привстала на цыпочки, повесила мне на шею камушек размером с пряник. В середине кровавым глазом горит крупный рубин, а вокруг идут руны. Раз непонятное, значит – руны. С серебряным крестиком на цепочке, а теперь такой же цепью из темного металла и этим камешком я показался себе похожим на байкера, еще бы серьгу в ухо, а вторую – в ноздрю...
– Это ваш знак, – объяснила она. – Родовой знак баронства Ганслегеров! Эта ветвь древних королей едва не прервалась. Только наш доблестный муж начал возрождать славу угасающего рода, а теперь, мы уверены, вы сможете сделать это еще достойнее, сэр Ричард!
– Сэр Ричард Длинные Руки, – поправила вторая с нажимом. – Прекрасное имя!
А третья метнулась в конюшню, слышно было, как гоняет там слуг, конюхов. Вскоре вышла, одной рукой поддерживая повыше подол платья, якобы чтобы не испачкать, а на самом деле открывая прелестную ножку, не знавшую жгучих лучей солнца, а другой вела в поводу коня.
Я на этого чудовищного зверя смотрел с изумлением и опаской. Несмотря на размеры, он выглядел изящным и хищным. Весь из толстых жил, под гладкой белой кожей перекатываются тугие мускулы, ноги толстые, а копыта размером с тарелки.
Я сделал осторожный шажок вперед. Конь повернул голову, умные красивые глаза уставились с подозрением. По уздечке пробежали солнечные зайчики от множества металлических бляшек. Поводья простые, слишком простые для такого роскошного коня, но я вспомнил о суровой жизни на краю Тьмы, смолчал.
– Какой красавец, – проговорил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Да, это настоящий рыцарский конь!
– До свидания! – закричали женщины. – Возвращайтесь с победой!
Стремя широкое, удобное, нога не запутается, если вышибут из седла. Я вставил ногу, ухватился за луку, оттолкнулся, но сумел с первой попытки подняться в седло, хотя показалось, что я пытаюсь взлететь на крышу двухэтажного дома.
Конь переступил с ноги на ногу. Я подобрал поводья, изобразил улыбку и помахал рукой. Женщины улыбались, но, когда я поехал к воротам, благоразумно убрались в дом, чтобы платочками махать из полной безопасности.
Первое обязательство, которое мне навязали, думал я угрюмо, выезжая за ворота дома-крепости. Мы, мужчины, трусливейший народ, обязательств перед женщинами страшимся панически, для того и ввели эмансипацию, еще мы наловчились отказывать в служении народу, мол, национализм и того хуже – патриотизм, отказываем в служении Родине: избегаем службы в армии, а всю оставшуюся жизнь прячемся от работы, нагрузок, думания, зато всячески балдеем, расслабляемся, оттягиваемся, кайфуем, но только бы не думать, не мыслить, не трудиться... .
