— ...но хреновыми христианами, — закончил я. — Всё-таки Господь за тех, кто созидает, а не отвергает и разрушает. Всё отвергают только в детстве, это я знаю, святой отец. И что детство у некоторых придурков затягивается, тоже знаю. Их тогда обзывают зелеными, а то и вовсе демократами. Всё-таки отвергателем жить проще, чем созидателем. Но ведь и Господь Бог, и его противник — не стану упоминать его имени в церкви — созидатели?
Он сказал проникновенно:
— Сын мой, созидание созиданию рознь. Когда создали плуг — это святое дело, а вот когда меч...
Я промолчал, что плуг тоже создал Сатана, не стоит влезать в пустые споры, мне нужен союзник, а не оппонент, зашел с другой стороны:
— Святой отец, как я уже сказал, я хочу защитить госпожу Амелию. Кроме того, меня смущает положение в городе. И запустение церкви в том числе. Хотя и город, и церковь, как вы понимаете, меня волнуют меньше, чем госпожа Амелия.
Я чувствовал, как он скорбно усмехнулся.
— Мне кажется, сын мой, что запустение церкви тебя уж никак не волнует. Удивляет, но не волнует. А что не нравится в городе?
— Падение нравов, — ответил я. — Приятно, конечно, что любую женщину в этом городе легко пощупать и задрать ей подол, какое счастье, что трусы еще не придумали!.. Но всё-таки это, как я уже понимаю, аукнется падением производства чугуна и стали... Ну, хоть чугуна и стали еще нет в нужном объеме, но производство кнутов, хомутов и телег — тоже не должно падать. Я за это переживаю, как гражданин... э-э...человечества. Во всяком случае, должен переживать.
Я говорил это, сочиняя на ходу, а потом сообразил, что нечаянно угодил в точку. В самом деле, там, где только развлекаются — хрен работают. И старые запасы проедают, как у нас принято с Нового года до Старого. В это время производство стоит, страна ходит пьяная и счастливо блюет вчерашним оливье.
Он сказал грустно:
— Сын мой, ты преувеличиваешь. Не все женщины в этом городе встали на порочный путь. Есть и достойные...
— Святой отец, — возразил я, — если порочные женщины на глазах у непорочных сколачивают состояния, обирая пьяных матросов, то и у самых непорочных нравственные устои дадут трещину. Каждая подумает: вот сижу я, непорочная дура, никто меня не замечает, а вот та и своим телом пользуется себе на радость, и денег скопила, и замуж выйдет... пусть не здесь, так в другом городе, где ее не знают...
— Господь всё замечает, — возразил священник. — И все получат по заслугам.
Я поморщился:
— Святой отец, загробной жизнью пусть распоряжается сеньор Бог, а вы, церковь, должны позаботиться о земной.
— О земной заботятся отцы города...
— Не-е-ет, святой отец, не увиливайте. Церковь заботится как раз о земной жизни. Скажем так: чтобы человек прожил достойно и откинул копыта хорошим человеком, после чего его поволокут не в ад, а в рай, где кущи... А город впадает, святой отец, впадает!
Он помолчал, я чувствовал, как он возится там, вздыхает, наконец сказал осторожно:
— Сын мой, это же исповедь... Ты собирался облегчить свою душу. Ко мне за этим и приходят.
— Святой отец, — ответил я с сожалением, — мою душу как раз это и смущает. Надо сказать, что мне такой город... город греха, если говорить точно, как раз нравится. Все мы любим грешить, чего ж тут врать? Это ж какая красота, когда можно оттянуться на каждом углу, везде выпить, пожрякать мясного в постный день, поиметь ту женщину, потом эту, а затем вон ту... И никаких сложностей!
Из-за перегородки донеслось:
— Но что тебя смущает, сын мой, если тебе такая жизнь нравится?
— Да смущает, святой отец, что время — делу, а потехе — только час, а не наоборот! Здесь же одна потеха... Я слабый человек, святой отец. Мне только дай не работать, не учиться! Это ж счастье какое!.. Да только потом придется мыть «мерс»... гм... коня тому, кто вкалывал. Я ж говорю, это приятно, самому нравится потешаться, а не работать, но жизнь так устроена, подлая, что кто слишком много потешается, балдеет и оттягивается, потом моет и чистит коня тому, кто упорно работал, трудился и... э-э... повышал свой уровень. Ну там в церковь ходил и в универ, с лекций не убегал, а прилежно конспектировал... Словом, те соседние города, жители которых нам завидуют, будут расти и развиваться, а здесь всё сгниет... И хотя гнить будет долго, но всё-таки придется жить на приятно гниющей помойке.
Я говорил медленно, с трудом подбирая слова, сам себе казался противным и занудным за такую скучную правильность, но у меня есть какой-то опыт, пусть не собственный, и я выкладывал это священнику. Он сидел притихший, как мышь, а когда я замолчал, он некоторое время еще ждал, но я молчал тоже, и он заговорил тихим нерешительным голосом:
— Я понимаю твое смятение, сын мой, хотя такие слова дивно слышать от юноши такого возраста... Не всякие зрелые мужи это разумеют! Ты всё сказал верно, но я бессилен в этом городе. В церковь почти никто не ходит, сейчас в моду, как я уже говорил, вошли черные мессы...
— Мадам Бриклайт? — вспомнил я.
— Не только...
— Насколько серьезно? Или так, мода? Эпатаж?
