Мои копейщики побледнели, пригибались, крепче сжимали упертые в землю копья. Первая атака захлебнулась, напоровшись на такую же преграду, я взмахнул рукой, за моей спиной пропела труба. Ряды копейщиков начали таять, рыцари не считались с потерями - что жизнь, если в ней мало места славы? - рубили копья и пробивались к холму, где реет мое знамя.
Они не видели, как справа из леса и слева из оврага выметнулась уже наша тяжелая конница. Одну ведет Будакер, другую - Растер, те и другие опускают копья, готовясь к удару.
Я опустил забрало и крикнул весело и страшно, так надо:
- Вперед!… За честь!
- За честь! - взревели за моей спиной десятки могучих глоток. - Не посрамим!
- Да поможет нам Дева Мария! - вскричал я и, выдернув меч, поднял его острием над головой. - Да увидит Господь Бог, на чьей стороне правда!
Мы еще не успели набрать инерцию для удара, но конница графа Отважного вообще стоит, пытаясь прорваться через жуткий заслон из копий, и мы ударили с трех сторон, сплющили, как сырое железо тяжелыми стальными молотами.
Я слышал, как граф Отважный прокричал страшным голосом:
- Какой позор!… Нас остановили простолюдины?… Не отступать, лучше все умрем в схватке с рыцарями, чем запятнаем себя позором…
Им оставался выход только в одну сторону, но это значило отступить, и они сражались отчаянно, умирали в седлах, а сбитые с коней вскакивали и сражались пешими. Барон Альбрехт быстро бросил в бой пехоту, вооруженную тяжелыми топорами, что раскалывают стальные панцири, как скорлупу лесных орехов.
Я рубился холодно и расчетливо, стараясь никого не убивать и даже не калечить, тяжеловооруженного рыцаря достаточно оглушить и сбить с коня, а на земле быстро повяжут кнехты.
Тело разогрелось, в доспехах стало жарко, а уже совсем не утреннее солнце накаляет металл прямыми лучами. Я принимал сокрушительные удары топоров и мечей на щит, рука уже ноет до самого плеча, начала подниматься злость: мы об отечестве радеем, для вас же, гады, стараемся, а вы не хотите в светлое будущее, да еще и деретесь…
Пара сильных ударов тряхнула голову так, что лязгнули зубы, а в ушах тонко и противно зазвенели комары. Злость переросла в гнев, а тот быстро, слишком быстро уступил место ярости, я услышал собственный рык, в мышцы хлынула новая мощь, уже звериная, хотя это вот все и принято именовать чисто человеческими чувствами…
Рыцари графа Отважного разлетались в стороны разрубленными телами, а я вертелся в центре поляны, меч в руках сам по себе выделывает сверкающие круги, защищая меня со всех сторон, и хотя не сам, конечно, но я в убыстренном темпе стараюсь видеть сразу во все стороны, отбивать даже летящие в мою сторону дротики, ножи и стрелы, не говоря уже о набегающих людях со вскинутым для удара оружием.
Барон Альбрехт говорил как-то, что я страшен в такие минуты, когда с раздувающимися ноздрями, оскаленными зубами и бешенством в глазах. Хорошо бы кто поднес зеркало, показал, какой я демократ и миротворец. Умом понимаю, что впереди грядут куда более жестокие войны, эти сражения - детская забава, в следующие века вот отсюда прошли только уцелевшие с их звериным чутьем на опасность и стальными нервами. Так что веду род от тех, кто выжил в немыслимых здесь по жестокости войнах, потому бываю страшен, как ангелы ада, но в то же время понимаю, войны - не забава, надо кончать даже с такими вот красивыми, ограниченными благородными правилами и этикетом.
Сквозь рев в ушах донеслись вопли, я различил свое имя, красная пелена постепенно теряет цвет крови, я начал чувствовать тяжесть в руках, наконец услышал:
- Сэр Ричард!… Сэр Ричард!…
- Сэр Ричард, остановитесь!
- Сэр Ричард, все кончено!…
- Скорее уходите с его дороги…
Я с ужасом сообразил, что уже не различаю, кто передо мной, торопливо остановился и опустил меч. Поле боя усеяно павшими, я сжал челюсти и мысленно взмолился, чтобы не от моей руки пали вот эти люди, но разум сказал холодно, что да, я малость осатанел, впал в священную ярость воина, что вообще-то похвала здесь, но считаю ли я такое похвалой в отношении себя?
Приблизились двое рыцарей, я позволил снять шлем, помятый так, что снова налезет, только побывав в руках оружейника, а тяжелый, как мраморная плита, меч кое-как вложил в ножны.
Подскакал на разгоряченном коне Макс, доспехи на нем порублены и помяты, на скуле свежая ссадина.
- Сэр Ричард! - прокричал он с великим почтением. - Все кончено! Враг разбит.
- Бежит? - уточнил я.
- Нет, остатки сдаются в плен!
На его лице я видел восторг и обожание. Как же, его лорд рубился в такой ярости, что уже не разбирал ни своих, ни чужих, о таких песни слагают, с таких пример берут!
- Да, - ответил я хриплым, еще подрагивающим в ярости голосом, - враг… Дурак он, а не враг.
- Сэр Уилбур?
- Все, - сказал я зло, - кто не с нами - дураки. А кто еще и против - дураки круглые. Таких нельзя оставлять наедине даже с огнем. А уж во главе земель…
Макс всполошился:
- Сэр Ричард! Но нельзя же отнимать у такого знатного лорда земли!
