Ничего не видя, он инстинктивно уклонился, угадывая меня по сопению и запаху, стремительно выбросил вперед когтистую лапу, что с напряженными мышцами крепче стали, но уже уклонился я, хотя когти почти коснулись моей щеки.
– Наша Земля! – прорычал я злобно. – И наши правила!
Филигон скакнул на меня вслепую, я сдвинулся в сторону и ударил в то место, где он должен быть. Послышался отвратительный хруст, филигон по инерции сделал еще шаг и рухнул, а срубленная голова откатилась на пару шагов дальше.
Вбежавшие рыцари охнули, Альбрехт проговорил уважительно:
– И такой удалой боец всего лишь король? Может быть, уже в ярмарочные силачи? Сколько денег заработаем…
– Вперед, – сказал я.
Дальше просторный коридор с ровным полом, но когда я посмотрел на розовые стены и свод, показалось, что идем внутри исполинского дождевого червя.
Сэр Тамплиер брезгливо морщился, старался идти посредине коридора, чтобы даже случайно не прикоснуться к стенам. Те ощутили наше присутствие, началась неспешная пульсация, ровный розовый цвет то переходил в багровый, то возгонялся до ярко-оранжевого.
– Отвратительно, – изрек он. – В прошлом зале было лучше. А здесь как по скотобойне идем! Не дворянское это дело.
– Непривычно, – согласился я. – Но, думаю, стены везде одинаковы.
– В прошлом они были каменные! Или железные, уже не помню, я же рыцарь, а не.
– Филигоны тоже, – напомнил я, – бывают то железные, то как из репы. Так и стены…
Он спросил с недоверием:
– Стены что… живые?
– Живые, – ответил я, – или полуживые.
– Ваше величество?
– Маркус весь такой, – пояснил я. – Иногда неживое может быть более живым, чем самое что ни есть живое. А когда засыпает…
– Оно неживое, – закончил он озадаченно, – верно?.. Ничего себе… Ох, вон там что-то мелькнуло!
Альбрехт Норберт с Карлом-Антоном выдвинулись вперед, азартно всматриваются, затем Норберт с диким криком швырнул две хлопушки за угол, сам благоразумно не высовываясь.
Тамплиер и Сигизмунд ринулись первыми, ослепленные филигоны застыли, даже не пробуя метаться вслепую, и острая сталь со сладострастным хрустом погружалась в их тела, отсекала конечности и обязательно головы.
Боудеррия, что непостижимо быстро оказывалась впереди меня, крикнула с азартом:
– Всегда бы так!
Карл-Антон сказал с грустью:
– У нас мало греческого огня. А то бы да… сперва бросаем в комнату гранату, как это называет его величество, потом врываемся сами…
Сэр Тамплиер сказал с сомнением:
– А так честно? Что-то в этом нехорошее… Ваше величество?
– Опять за рыбу гроши, – ответил я. – Да, рыцари – люди чести, но мир вообще-то нечестен. Потому с рыцарями по-рыцарски, с остальными… как того заслуживают.
Он замолчал, но я видел, что не убедил, ну да ладно, сейчас не до философии, вон впереди прямо из центра зала лестницы, похожие на пожарные, ведут прямо к своду, но выглядят слишком тонкими и хрупкими, чтобы выдержать наш вес, хотя это, конечно, вовсе не лестницы, но Господь создал нас практичными и все приспосабливающими под себя, потому будем считать это вот лестницами и воспользуемся ими, как лестницами…
Я еще колебался, Альбрехт перехватил мой взгляд и сказал с сомнением:
– Рискованно, ваше величество. Вон там дальше в стене норы, видите? Судя уже по входам, все ведут вверх.
Норберт пробормотал:
– И под таким углом…
– Вы правы, – сказал я, – пойдем по норам. И так уже снятся, а что дальше будет?
Боудеррия вбежала в щель с факелом в одной и мечом в другой, еще один меч остался в ножнах за спиной.
– Пусто, – донесся ее крик, – здесь просторно!.. И вроде бы вверх…
– Не беги, – предостерег я, – уже идем. Эх, понять бы их структуру…
Альбрехт насторожился:
– И что это даст?
– У многих цивилизованных народов, – объяснил я, – цивилизация дошла до такого высочайшего уровня, что самые примитивные функции типа размножения оставили низшим существам своего рода, а сами предпочли жизнь рыцарей, воинов попроще, разведчиков, исследователей мира… Я говорю, как вы уже поняли, о муравьях. Еще можно причислить к ним пчел, те хоть и дуры, но у них тоже одна матка… Если ее убить, погибнет весь рой.
Альбрехт посмотрел на Норберта, словно за поддержкой, затем в изумлении на меня.
– Такое может быть и у людей?
– Эти твари не люди, – напомнил я. – А у людей вообще-то бывают вещи и похлеще, не при сэре Сигизмунде будь сказано.
Альбрехт оглянулся на юного рыцаря.
– Да уж, – произнес он с непонятной интонацией, – сэра Сигизмунда от вас оберегать надо… Сейчас, простите за нескромный вопрос, мы идем куда? Нет-нет, сам лучше догадаюсь, а то вы такое ответите в своем монаршьем величии…
– Все выше и выше, – ответил я. – Полагаю, их генералиссимус или матка должны размещаться в таком месте, чтоб сверху видно все.
Сигизмунд сказал с чувством:
– Там стража, думаю, отборная! И там мы себя покажем! Барды будут петь…
– Вряд ли, – заметил я. – Мне кажется, у них подлинная демократия.
– Ваше величество?
– Все равны, – пояснил я, – и одинаковы, как бобы в одном стручке.
Альбрехт сказал с невыразимым презрением:
– Одно слово – филигоны!
