Гендельсон бормотал благодарственную, такое чудо увидеть довелось, истинное величие и могущество церкви, священник помалкивал. Иногда я ловил на себе взгляд его внимательных глаз. Он уже понял, что я не считаю его священником существующей вне стен этого странного храма религии, но почему-то не говорю своему закованному в железо спутнику. Похоже, даже догадывается, почему не говорю, хотя это совсем уж невероятно.
Мы шли через полумрак, тот расступался, а за спиной смыкался снова. И хотя освещенное незримым светом пространство велико, что-то около сотни шагов в диаметре, но когда я обернулся и не увидел стены с дверью, стало жутковато.
Впереди из полумрака оформилась фигура обнаженного по пояс человека. Он стоял ровно, спокойно, держа странной формы широкий меч внизу обеими руками, за рукоять и за лезвие, руки на ширине плеч, а плечи достойны того, чтобы посмотреть второй раз. Вообще он из тех, кого рассматривают долго: с чисто выбритой головой, весь меднотелый, и не просто покрыт плотным загаром, а словно в самом деле выкован из старой доброй меди.
Мы шли к нему медленно, он рассматривал нас чуть исподлобья. Гендельсон дышал часто, как будто готовясь к схватке, но руки держал врастопырку, подальше от рукояти меча. Голова стража зала блестит, как яйцо страуса, зато лоб часто и резко изрезан глубокими вертикальными морщинами. Если у Бернарда морщины все параллельны бровям, хоть и собраны больше над переносицей, то у этого ущелья углубляются и становятся темнее по мере приближения к обрыву над переносицей, к бровям, которые тоже рассекаются глубокими шрамами, но густые брови скрывают.
Священник еще издали сделал некий знак, страж не шелохнулся. Смотрел по-прежнему исподлобья, хмуро, без всякой приязни. Лицо чисто выбритое, а на груди, как я заметил, ни единого волоска, что еще больше напоминает добротную ковку из меди. Голова и мускулистая шея равны по объему, а глядя на торс, я вспомнил старое выражение насчет груди, подобной бочке: выпуклая, могучая, переразвитая, словно помимо могучих мышц ему еще потребовались и могучие легкие.
Мне показалось, что он даже не дышит, словно йог или киборг. Священник остановился, произнес торжественно:
— Спасибо тебе, сын мой, что охрана твоя все так же безупречна, как и… в тот день, когда встал на защиту этих дверей.
Мне показалось, что запнулся в момент, когда чуть было не назвал день, но такое нельзя при гостях, могут грохнуться в обморок. Страж впервые выказал, что жив, темные глаза стрельнули взглядом в Гендельсона, потом в меня. И тоже, как и глаза священника, он вперил взгляд в мой мешок с мечами и уже раскрыл было рот, намереваясь что-то спросить, но вздохнул и повернулся к священнику.
— Что это за люди, отец? — спросил он. — Убить их здесь?
— Нет, славный дель Шапр, — сказал священник. — Они хотят пройти… в Атинанду…
Гендельсон крякнул, спросил с недоумением:
— Отец-настоятель, я что-то не понял. То ты говорил про Анг-Идарт, теперь про…
Священник прервал:
— Адинанда — великий прекрасный город, где жили… живут прекрасные и мудрые люди…
Я прервал:
— Отец-настоятель, мы все понимаем. Как нам пройти на ту сторону…
— А я не понимаю! — возразил Гендельсон. — Мне нужен Кернель, а не Атинанда, Анг-Идарт или что-то там еще! Вы мне укажите дорогу в…
— В ад? — перебил я резко. — Сэр Гендельсон, вы находитесь в святом храме! Не забывайтесь. Довольствуйтесь тем, что вам помогают. Подумайте, ведь нам помогают!.. Еще один-два зала, и мы на той стороне! Мы в… мы там, где должны быть! Все поняли?
Он мотнул головой.
— Ничего не понял. Но… если это ускорит нашу миссию, то я прекращаю расспросы и прошу побыстрее указать нам путь на ту сторону этого горного хребта.
Священник сжался, а страж спросил с недоумением:
— Горного хребта? Какого горного хребта?
Священник втянул голову в плечи.
Гендельсон не успел раскрыть рот, я сказал громко:
— В нашем племени так выражают восторг по поводу размеров храма. Здесь великолепно, а ваша роль здесь достойна зависти самых знатных воинов. А теперь покажите нам дорогу, мы очень торопимся. Пожалуйста!
Воин, которого священник назвал дель Шапром, взглянул вопросительно на священника, тот кивнул, воин повернулся и пошел через зал.
— Идите, — сказал священник. — И да будет с вами благословение всех, кому вы доверяете и… верите.
Гендельсон не уловил расплывчатости благословения, а я кивнул священнику на прощание, развел руками, извиняясь, что мы, люди, наделали столько изменений там, за воротами этого храма. Глаза его были печальные, но понимающие и потому всепрощающие.
— Крепись, сын мой, — сказал он неожиданно. — Ты силен… но ты в большой беде. В очень большой.
Я оглянулся в сторону Гендельсона, они с дель Шапром медленно удалялись в сторону мглы, и единственным четким в том мире были каменный узорный пол да слабое отражение в нем. Будто они шли по тусклому зеркалу.
— Они нет?
