— Это моя вина, — сказал я горько. — Моя гордыня, моя спесь!.. Каждый человечек стремится ощутить свою важность… Говорят, такова природа человека. Или, по крайней мере, природа мужчины… Как я хотел, чтобы я что-то да значил в мире! Чтобы меня замечали, со мной считались!.. И вот теперь я оказался… ну очень важным… Мое появление может изменить здешние события, хотя я еще не понимаю как… Меня призвал дьявол, теперь уже не сомневаюсь, но что-то я не хочу играть по его правилам!
— Похвально, сын мой…
— Но, играя по своим, не играю ли я на самом деле по его правилам?
— Почему ты так решил, сын мой?
— Потому что именно он дает свободу! Свободу мысли, свободу чувств, свободу… свободу от всего!
Инквизитор помрачнел, сгорбился еще сильнее.
— Да, — проговорил он с трудом, — вот потому с дьяволом так трудно спорить. И состязаться. Даже самые стойкие из нас немножко… на стороне дьявола.
Я ахнул:
— Святой отче! Как можно?
Он опустил глаза.
— Можно, — ответил он хриплым голосом. — Подумай и увидишь, что это еще как можно.
Я встал, поклонился:
— Спасибо, отец Дитрих. Я постараюсь держаться. Не знаю, что получится, но… постараюсь.
Он тоже встал, лицо его было бледное, изнуренное, глаза запали в темные пещеры. Наши взгляды встретились, он сказал хриплым голосом:
— И еще одно… на прощание.
Я остановился.
— Да?
— Ты честен, но ты чересчур иной… Рядом с тобой всегда ходит беда. Сейчас я могу сказать только, что… берегись соблазнов! Я вижу… слишком часто в твоих видениях возникает женское лицо. У нее карие глаза, а высокие брови почти срослись на переносице…
— Довольно! — вскрикнул я в страхе. Жар опалил мое лицо. — Ни слова больше!.. Довольно я слушал… ненужных слов.
Он с печалью смотрел мне вслед — я чувствовал, а я почти бежал к выходу. Широкие ряды деревянных лавок со спинками мелькали, как шпалы, будто я бежал по тропке между двумя железнодорожными путями.
Дверь в предбанник я захлопнул за собой, похоже, чересчур сильно. Но движение воздуха заставило качнуться в сторону. Я прыгнул наискось, мои пальцы захватили ткань на горячем твердом плече. В глаза блеснуло железом. Отшатнулся, другой рукой в полутьме перехватил кисть, сжал с такой яростью, что хрустнули кости. Но неизвестный яростно брыкался, ударил головой. Страшась, что выхватит нож другой рукой, я сдавил его голову, рванул с силой, а когда разжал руки, тело рухнуло на пол, как вязанка дров.
В бледном свете свечи лицо убитого показалось незнакомым. Я дышал тяжело, сердце колотилось бешено. Я чувствовал страшное напряжение мышц, не успевших излить ярость в схватке. На поясе убитого, ножны для ножа только одни, однако нож я поднял с пола длинный и острый, как бритва.
Я настолько ярко представил себе, как это лезвие входит по самую рукоять в живот, что меня согнуло от резкого приступа короткой острой боли. Толкнул дверь и вывалился в яркий день, залитый утренним солнцем. Тело трясется, на лбу испарина, я чувствовал, что из костела вышел еще более поколебленный, чем когда туда вошел. Душа моя, что уязвлена стала, теперь вообще превратилась в прижженную раскаленным железом рану. Кто и зачем организовал такое нелепое покушение?.. Неужели так быстро все понял и принял меры муж Лавинии?
Слуга встретил меня на пороге дома. Глаза были расширены, он сказал торопливым шепотом:
— Приезжал человек от Беольдра!.. Велел, чтобы вы немедленно…
— Знаю, — оборвал я, — выводи коня.
Он замялся.
— Но…
— Что, — спросил я, — все еще боишься?
— Еще бы, — проговорил он, быстро бледнея, — что это за конь, что камни ест…
— Людей не ест, — сказал я. — Ладно, пойдем. Поможешь одеть доспехи.
Через четверть часа я уже садился на черного, как ночь, гигантского жеребца. Рыцарская попона, рыцарское седло — а прежнее, доставшееся от сраженного Шургенза, оставил в доме. И так слишком много разговоров, хотя сам по себе конь, если только не замечать могучий черный рог в середине широкого лба, — почти обычный боевой конь, разве что намного крупнее. Да еще глаза… Всякий, кто взглянет в это бушующее пламя, начинает креститься, шептать молитвы, трогать нательный крест. В глазах коня полыхает адский огонь, мне всегда казалось, что череп его наполнен горящими углями. Ну, а насчет того, что он спокойно ест камни, я пообещал обоим слугам вырвать им языки, обрезать уши, если кто-то из них разбрякает такую тайну.
Ворота распахнулись — с ленивой грацией я выехал на мощеную улицу; слуга хриплым голосом пожелал мне удачи и тут же налег на створки. Я слышал, как загремел засов. Конь пошел резво: в отличие от меня отоспался и отъелся за эти дни.
На городской площади все еще горят костры. Беженцев поубавилось, последние из них ожидают, куда им велят селиться. На меня посматривали с испугом. Кто-то узнал, шепотом рассказывал, что это на мне за странные доспехи, почему такой щит. На молот у пояса не обратили внимания. Впрочем, и меч Арианта особого внимания не привлек.
