— И кто втоптал! — воскликнул Конрад в бешенстве. — Кто втоптал?.. Те люди, которые до этого считали, что он не стал воевать из трусости!.. Как быстро все переменилось!.. Да черт с ними, теми людьми, хотя обидно!.. Я же не стал их облагать налогом, хотя моя армия порядком поизносилась за этот стремительный марш через горы. Треть конницы погибла в горных обвалах, мы ж спешили как можно скорее обрушиться им на головы… Кто ж знал, что никто и не собирается защищаться? Я всю армию заново обмундировал и вооружил из своей казны, из Алемандрии!.. И вот эти неблагодарные… Нет, в самом деле, черт с ними!.. Но моя армия? Я же видел, как они смотрели на этого ублюдка с веревкой на шее!.. Уже и так шептались, что я победой обязан исключительной трусости Арнольда, моей заслуги нет… а теперь еще и увидели, что Арнольд совсем не трус!
Ланселот открывал и закрывал рот. Прием послов явно скомкан, все полетело к черту. Я сказал громче:
— Ваше высочество, а вы не подумали, что королю Арнольду сейчас еще хреновее, чем вам?
Он в бешенстве развернулся в мою сторону всем корпусом.
— Как?! — гаркнул он. — Как ему может быть хреновее… какое хорошее свежее слово! Он сейчас упивается поклонением своих придворных, преклонением всего народа!.. У них никогда еще не было такого короля, чтобы вот так за них — быдло сраное, отдавал жизнь… А теперь есть!
Я покосился на Ланселота, бледное лицо первого рыцаря пошло розовыми пятнами, но он все еще не находит слов, дабы восстановить ровное течение дипломатической процедуры приема послов. И я сказал торопливо:
— … но вы ее, его жизнь, не взяли! И тем самым не дали королю Арнольду обрести сан святого мученика, который куда выше, чем сан короля… Вы ему подосрали куда больше, ваше высочество, чем он вам. Да-да, он там бесится, на стены бросается… наверняка. Потому что умереть красиво вы не дали, а вот жить так же красиво он не сможет.
Он кипел от ярости, но сдержался, прорычал люто:
— Почему? Что ему помешает?
— Его слава, — объяснил я. — Он сейчас святой, вы абсолютно правы, ваше победоносное высочество. Ну, а дальше? К святому и требования повыше, чем к королю. Одно дело — совершить подвиг вот так красиво, на рывке, на глазах у всех, другое — жить… подвижнически. Вы думаете, сможет? Голову кладу на плаху — не сможет. Могу даже свою. И никто не смог бы. Даже Иисус Христос не смог бы, останься он жив, а уж король Арнольд совсем не Иисус.
Священник, пугливо молчавший подле трона, сказал предостерегающе:
— Кто ты, смеющий так богохульствовать про Иисуса, сына божьего?
Я покачал головой:
— А что бы Иисус сказал бы о кострах, на которых сжигаете несчастных, которых он не давал побивать даже камнями?.. Что он сказал бы о… Ладно, не будем увязать в теологии. Ваше непобедимое высочество, уверяю: это вы одержали победу!.. О вас говорят как о справедливом короле, который поступил правильно… это мы с вами понимаем, что вас просто приперли к стенке, как медведя рогатиной, но народу удалось засадить по самые… словом, другую версию!.. А вот Арнольду сейчас надо играть роль святого и дальше. А такое ни Арнольд, ни кто-либо другой не потянет.
Священник кряхтел, явно хотел поспорить, но видел, как король понемногу начинает оживать, и умолк, забился за трон. Главное, мне удалось разрушить тоску короля, дать ему кончик веревки, по которой он может выбраться на божий свет со дна чернейшей и глубочайшей депрессии.
Конрад еще рычал в бешенстве, но в глазах появилась надежда. Он взглянул на меня почти с мольбой, не брешу ли как попова собака? Только не бреши… или бреши, но не признавайся, что брешешь.
— Не… потянет?
Я нагло улыбнулся:
— А что, по-вашему, кто-то на земле потянет?.. Так что для Арнольда сейчас начинается падение. Долгое падение!
— Гм… — прорычал он в затруднении.
— Правда, ваше высочество, — заверил я. — Ну, представьте себе, если бы вы вдруг предстали перед народом святым… как бы вам… э-э… дальше? Денек можно походить гоголем, в павлиньих перьях, а другой, третий?.. Арнольду это теперь на всю оставшуюся жизнь.
Конрад призадумался, на лице проступил страх. Он зябко передернул плечами.
— Святым?.. Нет, ни за вечное спасение!.. Лучше вот таким… грешным, но не так уж чтоб и совсем… Но Арнольду, собаке, так и надо!.. Пусть, гад, помучается с белыми крыльями за спиной.
— А вы, — сказал я настойчиво, — выглядите в глазах народа… как Алемандрии, так и Галли, а также всех воинов, неважно какого королевства, как могучий и свирепый король, который одинаково наделен всеми рыцарскими доблестями!.. Вы знаете, какие слова труднее всего выговорить мужчине?
Священник и король задумались. Я видел, что и все рыцари заскрипели суставами, думают. Даже Ланселот и вся наша свита впали в тяжелое раздумье.
Конрад нетерпеливо буркнул:
— А что тут думать? «Ты сильнее меня» — вот самые гадкие слова.
