— Я, принц Ричард, волею избравших меня и присягнувших мне дарую вам титул виконта, сэр Боллейн!.. Можете встать, виконт.
Он вскочил, ликующий и сияющий, в глазах счастье перемешивается с недоверием, что получил титул, когда совсем не ожидал, а я повернулся ко второму коленопреклоненному.
— А вы, как я понял, виконт Константин Хайгелорх?
— Да, ваше высочество!
Я ударил его мечом по плечу и сказал так же медленно и строго:
— Я, принц Ричард, волею избравших меня и присягнувших мне дарую вам титул барона, сэр Хайгелорх!.. Можете встать, барон.
Он вскочил с легкостью, хотя доспехи на нем посечены, а опускался на колено с некоторым трудом.
— Ваше высочество!
Я вскинул ладонь, прерывая благодарности.
— Вы сделали великое дело. Ощутив, на чьей стороне правда, вы поступили по велению совести и чести, игнорировав мелкие и простенькие призывы встать под знамена мятежников, что принесли бы королевству только горе. Такое свойственно только очень честным и сильным людям, способным поступать как надо, а не как говорит и настаивает большинство!.. Идите оба и отпразднуйте.
Они поклонились и отступили, их сразу же подхватили под руки радостные друзья и утащили, как понимаю, отмечать повышение в титулах.
Я повернулся к Бредли.
— Итак?
Он проводил взглядом счастливцев, лицо оставалось суровым, но взгляд потеплел.
— Они в самом деле сражались лихо. Хотя я не уверен в их так уж кристально чистых мотивах…
— Да это не так важно, — ответил я безмятежно. — Но если подчеркивать, что честность, стойкость и прочие качества вознаграждаются…
Он кивнул.
— Да, конечно. Политически это прекрасный ход. Я надеюсь, поражение мятежников отрезвит. Не говоря о том, что завтра подойдут отряды сэра Генкеля и сэра Дерпта. А от сэра Зункеля пришло сообщение, что им в мое распоряжение откомандировано пять тысяч тяжелой конницы, три тысячи копейщиков и тысяча лучников!
— Когда прибудут?
— Со дня на день. Так что им конец, — заверил Бредли.
Он смотрел в ожидании, я покачал головой.
— Истреблять налогоплательщиков — подрывать экономическую базу либерально ориентированных свобод. Прикажите немедленно потребовать выдать зачинщиков, сейчас они подавлены, воинский дух сокрушен.
— На каких условиях?
— Без условий, — отрезал я.
— А если выдадут?
— Повесить немедленно, — сказал я. — Нам не нужны восстания. Все должны затихнуть… а за это время народ сообразит, что мы им дали намного больше, чем предлагают их лорды! Ишь, пять лет без налогов!.. А потом снова в рабство?
Бредли нахмурился, вешать благородных людей не принято, но кивнул и сказал ровным голосом:
— Все сделаем. Думаю, мы уже погасили пожар. Это поле… отрезвит любого.
На землю давно пала ночная тень, на небе серебрятся звезды, вдали на стенах мятежной крепости видны оранжевые огоньки факелов, а здесь вдоль поля брани полыхает множество костров, вокруг которых воины разогревают или готовят еду заново.
В поле над телами убитых начал сгущаться туман. Я с трудом поднялся, что-то почудилось там странное. Старый воин, что поил меня горячей похлебкой, поддержал меня, но я покачал головой.
— Отдыхайте…
Они остались у костра, ноги мои подрагивают от усталости, но я заставил их нести меня между трупов к волнам поднимающегося тумана, что медленно накрывает тела павших.
Когда входишь в туман, он уже не кажется таким густым, как издали, однако странное и тревожное чувство, когда оказываешься в этом странном мире, не приспособленном для жизни.
По нему, как по морю, то и дело проходят неспешные волны, он то сгущается, то становится совсем прозрачным, но по мне снова прошла предательская дрожь, а зубы застучали.
Если не обманывают глаза, то в клубах тумана впереди над трупом молодого воина склонился настоящий призрак. При желании его можно принять за сгусток земных испарений, однако очертания фигуры достаточно отчетливые.
Я ухватился за крест на груди, с трудом выговорил дрожащим голосом:
— Отойди, упырь… Не тронь христианскую душу. И тело не тронь!
Призрак поднял голову, лицо полупрозрачное, но заметно, что это немолодой мужчина с суровым лицом и упрямо выдвинутым подбородком.
Я похолодел: в его груди зияет жуткая широкая рана. К счастью, ниже пояса туман истончается, призрак просто висит в воздухе, и не вижу, насколько он изувечен еще.
— Я не упырь, — донесся безжизненный голос. — Я его отец…
— Ох, — сказал я, — прости, я сожалею…
Он ответил бесцветным, как он сам, голосом:
— Это наша судьба… сражаться и умирать в битвах…
— Увы, не повезло, — сказал я с неловкостью, не зная, что сказать. — Я опоздал.
— Да, — ответил призрак. — Если бы он не умер сразу, ты бы его спас, а?.. Я видел, ты отдавал свою жизнь одинаково всем, кто только что сражался друг с другом…
— Ну, — пробормотал я, — после битвы они все только люди. И спасать нужно всех.
Он сказал тем же ровным, безжизненным голосом:
— Спасибо… Но сейчас я хочу забрать его с собой… Давай, сынок, проснись от вечного сна… Поднимайся, поднимайся!
Я спросил достаточно глупо:
— А… куда?..
Он ответил отстраненно, занятый павшим:
