– Не дотерпишь. Весь горишь, в твоих чреслах огонь, что сожжет тебя… Я пришлю нашего сына. Он проведет тебя. Спасибо тебе, такой славный ребенок…
Я задохнулся от подступившего горячего чувства, торопливо ухватил ее, даже не успев ничего правильно, оргазм сотряс меня, впрочем слабенький, как и всегда при поллюциях, но сон оборвался, я брезгливо перекатился на неиспачканную половину постели, хотел было снова провалиться в сон, но воспоминание о сказанном заставило широко распахнуть глаза. Сон слетел, как сдернутое рукой старшины одеяло.
Она сказала, что тот крохотный светящийся ребенок – наш ребенок? Она, значит, забеременела от меня тогда, когда мы с сэром Гендельсоном ехали к монастырю монахов-воинов, родила, и теперь я – отец этого светящегося чуда с крылышками? Ни фига себе финт ушами. Но лучше помалкивать, а то меня даже благочестивый отец Дитрих отправит на дыбу, а потом на костер. За усиление противника и увеличение его поголовья.
Светящийся огонек влетел в окно, быстрыми кругами прошелся над кроватью. Я ошалело осмотрелся, потом вспомнил, ах да, этот мотылек, будучи ребенком от такого странного мезальянса, в состоянии находиться в обоих мирах. Хотя, наверное, возможности его ограничены, но все-таки…
– Мама тебе все сказала? – спросил я.
Он сделал кувырок через голову, крикнул хвастливо:
– Красиво получается?.. Да, мама сказала, куда тебя отвести. Сейчас пойдешь?
– Да, – ответил я торопливо. – Да!..
Он закружился по комнате, показывая, то какую скорость может развить, то делал петлю Нестерова, бочку, иммельман, даже штопор, я не выдержал и подхватил у самого пола:
– Разобьешься, дурачок!
На пальцах осталось ощущение прохлады, словно подержал замерзшего и почти невесомого котенка. Светлячок тут же выпорхнул с веселым смехом.
– Ага, испугался?..
– Еще бы, – ответил я сердито. – Тебя как зовут?
– Еще никак, – ответил он. – Мама сказала, что имя придумаешь ты.
– Ого, – сказал я невольно. – Это непросто… Ладно, пойдем, буду по дороге думать. Случай не простой, это не какого-нибудь негра назвать Ваней, а пса Мудозвоном, чтобы все мужчины оборачивались… Ты ж не совсем негр, хоть пятая графа у тебя еще та… Мулат, метис или просто гибрид – это не важно, лишь бы человек… гм… хороший, а уж мы с мамой тебя, летуна, воспитать сумеем, по струнке порхать будешь, Отче наш и Устав молодого бойца без запинки чтоб…
Он кувыркался, не слушал, а я торопливо оделся, руки дрожат, сам не понимаю, что плету, ошалев от такой новости, лишь не молчать, не так дурь будет видна, главное же говорить глубокомысленно, раздумчиво, с паузами, морща лоб и двигая бровями. В окно смотрит глухая ночь, острый луч рассеянного света падает через всю комнату наискось, и когда мой летун пересекал его, тельце вспыхивает, искрится, словно внутренности из одних снежинок.
С разгону налетел на светильник, но увернулся и пролетел над ним, я раскрыл рот, чтобы заорать, обожжешься, дурилка, крылышки на огне тю-тю, это не пальчик обжечь, но призрачный ребенок даже не заметил огня, хотя на огне светильника можно печь яйца и плавить железо. В самом деле, мелькнула мысль, он одной ногой в том мире, другой в этом: может появляться и наяву, но не сдвинет здесь и пушинку. Но это и хорошо, зато никакая пушинка не сдвинет и его…
Я ощутил облегчение, удивился, не проявление ли родительских чуйств, не рано ли, сам еще не вышел из молокососного возраста. В нашем времени можно и до старости остаться ребенком, таких никто идиотами не называет, у нас политкорректность в ходу, это называется сохранением идеалов детства до глубокой старости, должно вызывать восхищение.
– Все, – сказал я, – готов!
Молот на поясе, меч за плечами, кинжал в ножнах, амулет и крестик на груди, я подумал, что бы взять еще, почему-то страшновато вот так по замку, хоть и своему, но это такая шутка юмора, насчет своего, это не совсем свой, если я в постель беру меч и молот, да и доспехи складываю рядом на лавке.
Мы двигались по этажам, но не вверх, а вниз, а потом по туннелям, подземельям, наконец светлячок с довольным воплем пролетел сквозь одну из дверей, как будто это она нематериальна. Может быть, подумал я сумбурно, просто сильно разрежен, вот и проходит сквозь материю, хотя это не мое дело разбираться в таких материях, во, уже скаламбурил, хоть и криво, как все у меня, значит, прихожу в себя…
Он запорхал перед массивной стеной, описал круг размером с большой щит, пропищал:
– Здесь!
– Здесь стена, – сказал я. – Что, кольцо в стене?
– За стеной комната, – пискнул он торопливо. – Но дверь заколдована…
– Даже ты не можешь? – спросил я.
Он сказал обидчиво:
– Не сможешь даже ты!
Все верно, подумал я виновато, папа всегда самый сильный и самый умный. Если уж даже я не могу, то чего от ребенка хочу, дубина. Нет во мне родительских чуйств или родительского понимания. Рано мне вообще-то детей заводить. Правда, мы все их заводим, когда… гм… рано. А потом детям врем, что именно так мы все и планировали, не сознаваться же, что проклятая резинка лопнула…
– А дверь где?
– Не знаю, она незрима!
