Эдуард кивнул, но хмуриться не перестал. Ричард провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость дороги и нескольких бессонных ночей. Странная бессонница, преследовавшая его с детства, стала напоминать о себе чаще в последнее время.
– А вдруг не захотели бы шотландские бароны получать своего короля и принца? – спросил он с плохо сокрытой грустью в голосе. – А ну как возмутились таким унижением их чести и достоинства, стали бы осаждать замок, дабы выбить оттуда англичан и вызволить своих сюзеренов?
Эдуард вскинул брови. Неужели он действительно не думал об этом?!
– Продолжай, – велел король.
– В любую минуту наше положение могло стать провокационным, конфликтным и политически невыгодным. Находясь в замке, я отчетливо чувствовал это. И виновником в любом случае выставили бы меня. Поэтому я и делал все возможное, только бы ни один волосок не упал с голов короля и принца, – он перевел дух и продолжил. – Зато в хрониках напишут о братской помощи, оказанной одним королем другому, а не о попытке Англии покорить своего северного соседа, воспользовавшись предательством и вероломством! А кроме того… За время своего похода я продвинул границу Англии на двенадцать миль в глубь Шотландии. Это огромная территория.
Прозвучавший от дверей голос более всего походил на шипение разъяренной гадюки:
– Если герцог Глостер столь кичится своей честью и репутацией, то отчего он не вернул Бервик? Завоевал, да и возвратил бы! Куда как эффектно выглядело б!
– Город принадлежит Англии по праву. И это справедливо, – бросил он в сторону королевы. – Так я арестован, Ваше Величество, или могу вернуться в Миддлхейм?
– Можешь… вернуться.
«…Другой бы, не имеющий его сострадания, превзошел бы предел человеческой алчности, обрекая завоеванные территории грабежам и пожарам. Но его благородное и победоносное воинство не только не унижало покоренных людей, но и оказывало помощь и церквям, и просителям, и не только вдовам и сиротам, но и всем лицам, признанным безоружными, – позже писал Эдуард IV папе Сиксту IV об эдинбургской кампании Глостера. – Его одного оказалось достаточно, чтобы привести к покорности целое королевство Шотландское. Победы Ричарда доказали это».
Холодно прощаясь с королем, Ричард еще не знал: весной того же года он снова вернется в Лондон. И несколько месяцев, проведенных в родном Йоркшире, будут последним спокойным периодом его жизни.
Несмотря ни на что, король Эдуард радовался успехам своего младшего брата и не упускал случая заявить об этом во всеуслышание.
– О лучшем правителе для королевства до совершеннолетия старшего сына и престолонаследника и мечтать нельзя, – часто повторял он.
Почувствовав сильное недомогание весной 1483 года, Эдуард, как и собирался ранее, внес дополнение к завещанию. В нем король назначил своего младшего брата, Ричарда, герцога Глостера, регентом и лордом-протектором Англии.
– Он чужой для нас! – заявила Елизавета. – Эдвард его не знает. И я его не знаю. Он отсиживался в Йоркшире…
– Он хранил границы и исполнял мою волю, – настаивал король.
Впрочем, у него оставалось еще одно наиважнейшее дело.
Семейство Вудвилл за девятнадцать лет пребывания при дворе превратилось в самостоятельную и весьма влиятельную политическую силу. Посредством браков оно породнилось с самыми родовитыми представителями английской аристократии и набрало огромное количество самых высоких титулов, званий, доходных должностей и землевладений. Родичи супруги пытались распространить свое влияние и на Европу, но сталкивались с презрением и неприятием.
Понимая, что после его смерти страна увязнет в бесконечных конфликтах, а сыновья окажутся заложниками борьбы за влияние и у истоков очередного витка войны, Эдуард в последние часы своей жизни постарался примирить всех своих подданных. Главным из представителей старой аристократии король мнил Уильяма Гастингса, лорда-камергера и давнего друга и сподвижника Йорков. Эдуард заставил его обменяться рукопожатием с лордом Томасом Греем, маркизом Дорсетом – сыном королевы от первого брака. Вторым король посчитал Генри Стаффорда, герцога Бэкингема. Когда-то давно, еще в ранней юности, Елизавета навязала ему худородный брак со своей сестрой, Кэтрин.
Гонец вытянулся в струну и безостановочно переводил взгляд с короля на королеву и обратно. Его Величество сидел прямо и сжимал подлокотники кресла. Он был очень бледен. Испытываемые Эдуардом IV мучения не проходили, и сам он все чаще говорил о скорой кончине.
– Сим король Франции, Людовик XI, – отчеканил гонец, – заявляет о расторжении помолвки принцессы Английской Елизаветы и дофина Карла.
Королева ахнула. Король, казалось, побледнел еще больше. Желваки так и ходили под кожей, однако вместе с гневом на лице монарха отчетливо проступал страх.
– Вы ведь не свергнете меня в последние часы моей жизни? – обратился он к своим подданным.
Елизавета закусила губу, поднялась со своего места и подошла к гонцу.
– Дайте, – она протянула руку к посланию.
– Ваше Величество! – воскликнул Бэкингем.
