– Именно как лорд-защитник королевства я напоминаю вам, – обождав еще полминуты, произнес Ричард. – Происходящее здесь является государственной изменой. Более того, я сам стану предателем и изменником, если соглашусь с вами. И это мое последнее слово.
Любой рыцарь на их месте уже схватился бы за меч или бросил вызов. Из всей четверки к кинжалу потянулся один Гастингс. Но это и понятно, Стенли трус, а обличенные саном мерзавцы прячутся за служение, будто за ширму.
– Гордыня является тяжким грехом, Ричард Глостер! – вновь проскрипел Мортон. Архиепископ сочился ненавистью и ядом. Он сжимал кулаки, даже слюной брызгал. И Ричард не мог смирить чувство брезгливости по отношению к этому человеку. От него хотелось отшатнуться или отойти подальше как от чумного или прокаженного.
– Воистину так, – парировал герцог. – Смею напомнить, именно этому греху вы и предаетесь, придя сюда и вынуждая меня отказаться от исполнения воли покойного брата. Кто вы такие, чтобы требовать от меня предательства?!
В словесных дебатах Дик не считал себя столь искушенным, как в ратном деле. Но с заговорщиками и не требовалось диспута. Трое из них регента откровенно ненавидели, в сердце четвертого змеей вползла любовь. Убеждать их не требовалось. Единственное, чего добивался Глостер, – нападения. После этого пойти на попятный не удалось бы ни им, ни ему самому.
– Довольно! – Гастингс вышел вперед, блеснула сталь.
Ричард не смотрел на кинжал в руке бывшего друга и соратника. Клинков за свою жизнь он видел предостаточно, а вот таких взглядов – нет. Уильям не желал отнимать его жизнь, но непременно сделал бы это, позволь регент себе промедлить. Но у герцога имелись жена и сын. Бросить их Дик не мог.
Тело среагировало само, поднырнув под занесенную для удара руку. Привычные к поводу пальцы стиснули запястье Уильяма до хруста. Дик одной рукой направлял Серри и с легкостью осаживал зарвавшегося жеребца. Гастингсу хватило небольшого усилия. Лорд-камергер удивленно вскрикнул и выпустил кинжал. Ричард оттолкнул его и, презрительно сощурившись, вышел. Помешать ему не решился более никто.
Не думать ни о чем довольно просто. Ричард вызвал стражу и велел препроводить заговорщиков в Тауэр. Не чувствовать оказалось намного сложнее. Когда друг, вдруг посчитавший себя бывшим, бросал обвинение за обвинением, становилось больно. Дик и хотел бы не слушать, да не получалось. Резко поворачиваясь на каблуках и уходя от мерзостей, несущихся в спину, герцог знал, что сделает все лишь бы спасти Уильяма. И вместе с этим понимал: все его усилия будут напрасны.
В тот же день Ричард написал письмо магистратам Йорка, в котором просил прислать как можно больше вооруженных людей:
В тот же вечер его пытались отравить.
Через три дня, 13 июня 1483 года, Ричард пришел на заседание совета в Тауэр и выдвинул обвинение против заговорщиков.
Следствие продлилось несколько дней. Влиять на него Дик не счел нужным. Впрочем, единственное, что от него зависело, он исполнил: защитником по этому делу Ричард назначил личного законника Гастингса, Уильяма Кэтсби, человека талантливого и знающего свое дело. Будь подобный адвокат у Джорджа, возможно, трагедии удалось бы избежать, а герцог Кларенс интриговал и поныне. Но единственным смягчающим обстоятельством, которое удалось выявить Кэтсби, оказалась влюбленность лорда Гастингса в Джейн Шор.
Сам Уильям держался до такой степени вызывающе, в такой дерзкой и грубой форме отрицал свою вину, что свел к нулю все усилия адвоката. Он вновь обратился с обвинительной речью в отношении Ричарда. В ней Глостера если только узурпатором не назвал, зато жаждущим власти самодуром – сколь угодно. Дик в какой-то момент не выдержал и вышел из зала. Но не он один оказался потрясенным поведением лорда-камергера. Члены совета, несмотря на все заслуги, близкую дружбу и родственные связи с покойным королем, приговорили Гастингса к казни.
Дик не мог отказаться от утверждения этого решения. В соответствии с клятвой, данной парламенту в начале своего правления, он обязан был согласиться с приговором. Но, желая облегчить участь Гастингса и оградить его от издевательств толпы, Ричард распорядился свершить экзекуцию во внутреннем дворе Тауэра, на лугу, перед церковью Святого Петра, а не публично, на Тауэрском холме, где к месту казни собирались тысячи горожан. Казнь состоялась в день суда, 20 июня.
