Этого разговора королевы-матери и её сына никто не подслушивал. Не то он показался бы любому, кто бы его ни услышал, загадочным и непонятным. Впрочем, мать и сын нередко говорили меж собой, не вдаваясь в подробности. Они давно слишком хорошо понимали друг друга, чтобы тратить время на лишние слова. На первый взгляд резкий, вспыльчивый, порою грозный король мало походил на ироничную, спокойную и мудрую Элеонору. В действительности они были почти одно и то же — одинаково стремительные, непреклонные в принятом решении, бестрепетные и отважные до полного презрения к смерти. За долгие годы меж ними бывало и отчуждение, и временами вражда, но то, что их связывало, всегда было сильнее того, что могло их разделять. В сущности, Ричард стал воплотившейся в жизни мужской половиной Элеоноры, тем, чем ей хотелось бы быть самой, но чем женщина быть не могла. Она любила его всеми силами души, и он отвечал ей тем же, хотя в его жизни бывали дни, когда ему казалось, что он её ненавидит. Это была неправда: только мать до конца понимала его мятущуюся душу, и только он совершенно понимал её.
Он снова сел на лежанку и некоторое время с сочувствием следил за тем, как его мать сражается со своей вышивкой.
— Думаешь, мы дойдём? — спросил он, отвечая уже её мыслям, а не словам.
— Думаю, как и ты, — сказала она тихо.
— Значит, нет?
Элеонора грустно улыбнулась:
— Больше всего на свете мне хотелось бы думать иначе... Ночами я молюсь только об одном: чтобы ты дошёл! Но ты сам видишь, как искушает дьявол всех, у кого есть власть... Все эти твои князья, герцоги, бароны готовы передраться из-за ещё не существующей добычи... Да что там! С этим они бы ещё справились — всё же христианская Вера сильнее жадности. Но вот жажда славы и зависть... Ричард, Ричард! Если этим болеешь ты, то кто устоит?
— Я же не лучше других...
— Ты не лучше, ты больше. Нужно иметь очень большую душу, чтобы вместе со столькими грехами в ней помещалось не меньше добра. Они не устоят до конца, Ричард! И ты знаешь это лучше меня.
— Знаю. Но иногда мне кажется, что можно было бы захватить Иерусалим и освободить Гроб Господень, взяв с собою только немногих, только самых лучших. Таких, как Иаков Авенский, как мои друзья граф Лесли и Блондель. Хотя Блондель больше трубадур, чем рыцарь, но в бою он не дрогнет. А ещё твой любимец Эдгар Лионский, его друг-близнец граф Луи Шато-Крайон, ну и этот невероятный богатырь Седрик Сеймур... Я бы пошёл туда только с ними одними.
Элеонора рассмеялась. Отложив пяльцы, она запустила руку в густые каштановые кудри сына и принялась их ерошить и трепать. При этом у великого короля и воина сделалось самое глупое выражение лица. Казалось, он готов замурлыкать. Впрочем, львы мурлычат не хуже котов, только их мурлыканье пугает робкие души почти как их рык.
— В детстве, помнишь, ты часто спрашивал, может ли один рыцарь победить тысячу сарацинов? И когда тебе пытались объяснить, что это невозможно, кричал: «Но ведь Бог сильнее всех-всех сарацин вместе! И если Бог будет с рыцарем, почему же он не победит?!» И ещё, когда тебе говорили, что в рай попадают не только воины, ты удивлялся: «Но как же прийти в Царство Небесное и сказать, что не защищал Христову Веру? Кто же туда пустит?» Да... В душе я всегда была с тобой согласна.
— А теперь?
— И теперь тоже... Послушай, почему ты торчишь в шатре у старухи-матери, а не у молодой жены?
Ричард засмеялся:
— Она спит. Ночью нам... не спалось. И потом — разве к жене идут со слабостью? Слабость я могу показать только тебе.
Она нахмурилась:
— А что ты будешь делать, когда я умру?
— А ты не умирай раньше меня! — упрямо проговорил он.
— Это жестоко, Ричард. Жестоко просить мать пережить сына... Двух сыновей я уже пережила, но я не любила их так, как тебя[42]. Впрочем, проси не проси, но это ведь не от нас с тобой зависит. Послушай, вели принести вина. Что-то меня тянет смочить горло и смочить не водой. У меня в шатре был кувшинчик, но отчего-то быстро опустел. Давно подозреваю Клотильду в тайном пристрастии к вину.
Ричард вновь встал.
— Ты хочешь, чтобы я звал пажа, вместо того, чтобы сделать десять шагов до своего шатра? У меня как раз есть отличное кипрское зелье! И вообще, если я влезаю в кольчугу без помощи оруженосца, то с кувшином справлюсь и подавно!
Однако сделать к своему шатру король успел только восемь шагов. На его пути выросла высокая фигура, и он сощурился, не для того, чтобы хорошо разглядеть подошедшего к нему рыцаря, а чтобы разобраться, кого именно он видит — графа Шато-Крайона или Эдгара Лионского. До сих пор он легко различал их, лишь когда они стояли рядом.
— Добрый день, ваше величество! — и рыцарь склонился так низко, что светлые кудри начисто скрыли его лицо. (Ещё не легче!)
— Добрый день, сир... Эдгар! Не сгибайся так, не то я буду думать, что путаю тебя с молочным братом. Что это ты в самое пекло шатаешься по лагерю? Или моя матушка позвала тебя?
