– Еще раз назовешь меня «Джо» кадык вырву, понял? – Показала на Ли: – Смотри, кого я встретила. Ее зовут Ли, и она теперь одна из нас.
Ли хорошо помнила эти слова: «одна из нас», – и помнила, как сильно они ей польстили; словно ее приняли в какое-то тайное общество. Парень обернулся, и Ли узнала его – это был Адам, совсем не изменился – все тот же пятипроцентный раствор Курта Кобейна: грязные светлые волосы, растянутая белая майка, затертые голубые джинсы; в руке четки.
– Привет, – сказал Адам. Он явно пытался скрыть замешательство. – Сто лет не виделись. Как жизнь?
– Господи, братан, ты опять четки носишь? – к ним подошел еще один парень. – Я же тебе говорил – с ними ты выглядишь как мудак, – парень повернулся к Ли и протянул руку. – Привет, я Питер.
Джоан представила их друг другу:
– Лили Смит. Питер Эспозито.
– Лучше просто Ли.
Питер пожал ей руку.
– Ой, так это ты, – вдруг спохватился он, – та самая девушка. Проф рассказывал про тебя. У тебя было видение в пустыне!
– Эммм, скорее слуховая галлюцинация. Но да.
– Ужасно рад познакомиться! – он затряс ее руку.
Питер ей сразу понравился; лицо в веснушках, но веснушки его совсем не портили; а еще он все время чуть-чуть щурился, словно от яркого света – в его манерах была какая-то неуловимая вальяжность жителя Западного побережья, походка и жесты человека, который в юности много времени проводил на пляже и никуда не спешил. Еще, как выяснилось позже, Питер отлично готовил – его отец был шеф-поваром в каком-то там мафиозном итальянском ресторане в LA, и детство Питер провел на кухне, окруженный мебелью из нержавейки и итальянским акцентом.
«В школе меня называли «Пастой», потому что моя одежда и даже волосы вечно пахли едой, в основном беконом, и никакой шампунь, никакая химчистка не помогали», – смеясь, рассказывал он, когда они вчетвером собирались вместе на кухне, в квартирке на улице Хитт, которую Ли снимала вместе с Джоан.
Питер прекрасно готовил пасту и страшно гордился своими итальянскими корнями. С корнями у него вообще были особые отношения – он писал диссертацию о мигрантах.
– О «белых мигрантах», я изучаю «белую миграцию во втором поколении». Ирландцы, итальянцы, русские. Сходства, отличия, социальные роли. Вот вроде нашего профа. Или тебя. Ты, как я вижу, вполне подходишь.
– Неужели?
– Да. Дай угадаю. Ты русская на одну восьмую.
Ли вскинула брови.
– Как ты?…
Он засмеялся, довольный произведенным впечатлением.
– Я таких за версту вижу. Есть в вашем русском взгляде что-то трагическое. – Он, щурясь, разглядывал ее лицо. – Твой дед сбежал из России в Германию в 1918-м, после революции. Там женился и в 1933-м вместе с женой-еврейкой сбежал в Париж, а потом перебрался в США, и уже тут у них родилась дочь, твоя мама.
– Ли, дорогая, – Джоан погладила Ли по руке, – ты же понимаешь, что все это он прочел в твоем деле, а не на лице.
Ли растерянно посмотрела на Джоан, потом на Питера, и рассмеялась – так сильно была смущена, что не могла подобрать слов.
– Простите. Похоже, третий бокал был лишним.
Сам Питер казался человеком образованным и воспитанным – но лишь до тех пор, пока был трезв. Выпив вина или чего покрепче, он как-то вдруг преображался, черты лица его грубели и заострялись, и он начинал отпускать расистские шутки с присказками: «Не, я, конечно, не расист, но согласитесь, стереотипы на ровном месте не появляются…»
Больше всего доставалось Адаму – его еврейские корни не давали пьяному Питеру покоя.
– Я вот не пойму: а почему у тебя волосы светлые – разве евреи бывают блондинами? Ты их красишь, что ли?
Или:
– Зачем ты вообще в науку пошел? Стал бы портным или, я не знаю, банкиром. Там и денег больше.
И продолжал в таком же духе, пока его не осаживала Джоан.
– Так, понятно, Муссолини больше не наливаем.
– Да ладно тебе, – ворчал Питер, – я же прикалываюсь, ну! Адам, ты че, обиделся, что ли? – Он тряс Адама за плечо. – Да ты ж мне как брат!
– Ладно, все, валите отсюда, уже почти полночь, завтра встреча на кафедре, а вы сами знаете, как Гарин относится к опозданиям.
– Одно слово, – Гарин поднял палец, – преданность. Имейте в виду, я всегда на вашей стороне. Я могу закрыть глаза на недочеты в работе, даже на ошибки, могу помочь вам с диссертацией, могу замолвить за вас слово перед деканом и попечительским советом. Есть только две вещи, которые я не терплю, – лень и неблагодарность. Я хочу, чтобы вы помнили: мы с вами здесь занимаемся исследованиями, я помогаю вам, а вы – мне. Это взаимовыгодное сотрудничество, симбиоз. Ваша карьера сейчас не только в ваших руках, но и в моих, и я буду с вами до конца и сделаю ради вас все, но мне важно видеть, что вы: а) трудолюбивы и б) благодарны. Это ясно?
– Да! – громко отвечала Ли вместе со всеми.
Об этом никогда открыто не говорили, но все студенты знали, что жалобы на переутомление и недосып Гарин считает манипуляциями, поэтому даже произносить слово «устал» в его присутствии опасно – в его личном рейтинге такой студент падал на самое дно.
