— Чтобы постигнуть эту тайну, — улыбнулся брат Солтайс, — тебе надо стать друидом и принести все наши клятвы. Сейчас тебе достаточно знать, что это волшебный народ, и часто недобрый. Они все очень старые, старше луны и океанов.
— Вы встречались с ними?
— Только с одной, и ее имя мы не произносим.
— А, — сказал Конн, — с ней я тоже встречался. Это она послала медведя убить меня. А когда я сразился с убийцами, явилась снова и предложила мне дар. Я отказался.
— Ты поступил мудро.
— Будь я действительно мудр, отказался бы в первый раз, и тогда медведь не разорвал бы мою плоть и я не лишился бы моей любви.
— Любви? — переспросил друид.
Конн удивился сам себе — слова неожиданно хлынули из него потоком. В этот миг он понял, как ему нужно было поговорить об Ариан. Он поведал брату Солтайсу всю историю. Друид слушал молча, а потом еще долго молчал в раздумье. Наконец он повернулся к собеседнику и печально промолвил:
— Должно быть, ее измена резанула больнее, чем когти медведя.
— Да, больнее. Но почему она так поступила?
— Я не знаю ее, Коннавар, и о причинах могу только гадать. Тебе пришлось усвоить жестокий урок. Из того, что мы безумно любим кого-то, не следует, что нам отвечают взаимностью. Для тебя это был чудесный — почти священный — момент. Возможно, для нее — всего лишь удовольствие или нужда. Руатайн рассказал мне, что в прошлом году ты отнес калеку к водопаду и научил его плавать. Для Риамфады твой дар был дороже гор золота. Для него плавание — не испытанная прежде свобода и радость, для тебя — всего лишь приятное и освежающее развлечение. Понимаешь, о чем я? Со стороны вы выглядели просто двумя мальчиками, резвящимися в воде. На самом же деле все иначе.
Конн глубоко вздохнул.
— Вы хотите сказать, что в случае с Ариан я был как Риамфада?
— Может быть, даже больше, чем тебе кажется даже сейчас. Но не будем об этом больше. Она вышла замуж за другого и ушла из твоей жизни.
— Вряд ли она уйдет из моей жизни, — печально сказал Конн.
— Надеюсь, ты ошибаешься.
Двери княжеского зала распахнулись, и толпа повалила наружу, направляясь к воротам и извилистой тропинке, ведущей к деревне.
— Тебе пора вернуться, — сказал брат Солтайс. — Невежливо заставлять правителя ждать.
Юноша протянул ему руку.
— Спасибо большое. И прошу прощения за свое неучтивое поведение.
— Не стоит извиняться. — Брат Солтайс улыбнулся и пожал протянутую руку. — Теперь ступай и выбери себе меч и коня.
Риганте всегда праздновали смерть зимы и начало нового лета; Бельтайн был радостным и веселым днем. Девушки из Трех Ручьев и ближайших поселений надевали самые красивые платья и украшали волосы зелеными листьями и свежими цветами. Юноши, раздевшись до пояса, разрисовывали лица и тела синей краской из вайды
Бануин наблюдал за этим с любовью и с завистью одновременно. Близость риганте друг другу, их единство и удовольствие, которое они получали от общения с друзьями, радовали его, но радость эту он не мог с ними разделить. Не только потому, что был иностранцем. Торговец всегда оставался человеком-одиночкой и не мог стать частью целого. Он понимал необходимость в духе единства в деревне — эти люди зависели друг от друга. Успех или неудачи каждого отражались на жизни всего сообщества. Бануин отличался от них. Ему нравились риганте, но в толпе он чувствовал себя чужим и одиноким.
На другой стороне поляны, где проходил пир, Иноземец увидел Коннавара; тот пил и смеялся с друзьями, среди которых сидел и калека Риамфада. Даже отсюда Бануин видел ужасные шрамы на теле своего юного друга. Он поежился. Назвать его выздоровление чудом — значило слегка преуменьшить правду. Справа от него Руатайн разговаривал с вдовой Пелейн. Ее мужа, толстого пекаря, хватил удар, и он умер шесть дней назад. Ворна сказала, что у него отказало сердце. Не похоже, что Пелейн сражена горем; Бануина позабавило, как она пыталась кокетничать с Руатайном. Женщина то и дело проводила рукой по своим черным волосам, не сводя взгляда с лица собеседника. Слева от торговца Мирия беседовала с Борной и чернобородым друидом, братом Солтайсом. Каждые несколько секунд она бросала взгляд на Руатайна, лицо ее оставалось бесстрастным, однако в глазах посверкивала ярость.
Ближе к полуночи Бануин тихонько сидел у Старейшего Древа и держал в руках шестую кружку крепкого эля, глядя, как в свете костров кружатся юные танцоры. К нему подошла бывшая колдунья Ворна и села рядом. За последние несколько недель она прибавила в весе и неожиданно помолодела. Бануин, к своему удивлению, нашел ее весьма привлекательной. Он заглянул в свою кружку. Неужто так мутит мозги эль?
— Ты не танцуешь и не поешь, — промолвила Ворна. — Просто сидишь и смотришь.
