Флоренция даёт нам представление о том, что те же самые силы, которые сформировали её почву, взрастили её цветы и деревья, мимоходом, по мановению руки художника, произвели на свет «Рай» Орканьи[11] и «Весну» Боттичелли, фасад Сан-Миниато[12] и кампанилу Джотто[13]. Поэтому духовная жизнь, служившая посредником между той мрачной первоосновой и этими кристальными формами духа, давно исчезла, оставив после себя только эстетическую видимость – и в этом нет лжи, поскольку рядом с этой жизнью парит бытие, указующее её истинное место. Только там, где видимость, коей никогда не соответствовало бытие, и даже всё противоположное ей оказалось в прошлом – только там, где видимость притязает на жизнь и полноту, там она становится настоящей ложью, и двусмысленность жизни смыкается с ней, как с собственным телом. Двусмысленность чувствуется в характере этих площадей, которые своим плотным, симметричным окружением и отсутствием транспорта напоминают комнаты, двусмысленность чувствуется и в неизбежной тесноте узких переулков и в вынужденных прикосновениях прохожих – всё это создаёт иллюзию доверительности и «душевности» жизни, где нет и следа души; двусмысленна и двойная жизнь этого города, что предстаёт то как сеть переулков, то как сеть каналов, не принадлежа в итоге ни суше, ни воде: каждая из этих сетей – словно одеяние Протея, под которым в очередной раз скрывается иное, но не подлинное тело; двусмысленны и узкие тёмные каналы, их воды беспокойны и торопливы – однако направление, в котором они текут, понять невозможно, они всё время стремятся, устремляясь[14] в никуда.
Мост Вздохов. 1602. Слева – палаццо Дожей, справа – Тюрьма. Фото начала ХХ в. Венеция.
То, что наша жизнь, собственно, – лишь передний план, за которым как единственная гарантированная данность стоит смерть, – и есть главная причина того, что жизнь, как говорит Шопенгауэр, «сплошь двусмысленна»[15]; ибо если видимость произрастает не из такого корня, соки которого направляли бы её в определённую сторону, тогда толковать её можно абсолютно произвольно. Только искусству в его наиболее удачных проявлениях дано впускать в видимость бытие и тотчас же оспаривать его. И потому искусство только тогда совершенно и лишено искусственности, когда оно – больше, чем искусство.
Такова Флоренция, где душа ощущает поразительную однозначность и надёжность родины. Венеция же обладает двуликой красотой приключения, плавающего без корней в водах жизни, словно оторванный цветок в море, а то, что она была и остаётся классическим городом рыцарского поединка, лишь подтверждает её главное предназначение: быть для нашей души не родиной, но приключением.
